Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Николай Первый, Фридрих Четвертый, заговор против Гитлера и.... кони Клодта

В Берлине много зловещих мест, связанных с Третьим рейхом. Собственно, они встречаются на каждом шагу. Вот по этому адресу находилось Управление имперской безопасности, где восседали Гиммлер и популярный у советских телезрителей Мюллер, а там вот стояло здание, откуда Эйхман направлял в лагеря смерти эшелоны с евреями. Тут располагалось ведомство, занимавшееся эвтаназией “неполноценных” инвалидов и душевнобольных, а несколькими улицами дальше - гестаповская тюрьма, в которой на гильотине казнили противников нацистского режима. Какие-то из зданий сохранились, какие-то нет. Где-то на их месте появились новые дома, где-то возникли скверы. Но все эти страшные исторические места отмечены соответствующими табличками и информационными стендами: современная немецкая идеология строится на том, что нужно знать и помнить прошлое, чтобы оно не стало когда-нибудь вновь настоящим.

Читая некоторое время назад “Берлинский дневник” княгини Васильчиковой, я наткнулся на еще один важнейший нацистский объект в немецкой столице - здание так называемого Народного трибунала. Там, в частности, проходил суд над участниками провалившегося антигитлеровского заговора в среде высшего немецкого генералитета, дипломатии и аристократии, которым руководил полковник граф Клаус Шенк фон Штауффенберг, совершивший покушение на фюрера 20 июля 1944 года.



Процесс над заговорщиками вел председатель Народного трибунала Роланд Фрайслер. Он отличался тем, что кричал на подсудимых, издевался над ними, втаптывал их в грязь. Сохранились документальные кинокадры этого процесса. Вопли Фрайслера и опущенные головы подсудимых, обреченных на мучительную казнь, производят тягостное впечатление. Впрочем, советский прокурор Вышинский вел себя на сталинских показательных процессах примерно так же.


Васильчикова, белая эмигрантка в Берлине, дружила с некоторыми из заговорщиков и подробно описала их арест и следствие по их делу. Мне захотелось увидеть здание Народного трибунала, почувствовать его зловещую энергетику, так называемый genius loci, представить себе, как подъезжали к зданию трибунала машины с подсудимыми, как там заседали нацистские судьи в своих мантиях. Разумеется, никакого Народного трибунала сегодня в Германии больше не существует. В его прежних стенах разместился Kammergericht - Главный апелляционный суд, юридическая инстанция правового государства, которая руководствуется демократическими законами и в практике которой преобладают обычные гражданские тяжбы.



Но каково же было мое удивление, когда, подойдя к зданию суда, я увидел в парке перед ним две очень знакомые скульптуры. Они располагались напротив друг друга по разные стороны длинного казенного строения. Я не поверил своим глазам. Да это же знаменитые бронзовые клодтовские кони, стоящие на Аничковом мосту на Невском проспекте в Петербурге! Точь-в-точь! Надпись на латыни на постаменте одного из памятников не оставляла сомнений: “Nicolavs. I. RVSSLARVM IMPERATOR. SIGNA. PETROPOLI. FACTA DONAVIT.A.MDCCCXXXXII”, что означало примерно: “Изготовлено в Петербурге. Подарок русского императора Николая Первого, 1842 год”.



Но каким образом шедевр Клодта, символ Петербурга, оказался в Берлине, да еще в таком невзрачном месте? Несмотря на соседство столь важной инстанции, парк перед зданием суда, носивший имя писателя Клейста, был измалеван граффити и служил пристанищем бомжам.



В наше время ответы на все вопросы находятся при помощи гугла и яндекса. Спустя несколько кликов я уже знал довольно необычную историю клодтовских коней в Берлине. Не могу судить, насколько точно она передана интернет-источниками. Я, как говорится, за что купил, за то и продаю.

В двух словах история такова.

Николай Первый был женат на родной сестре прусского короля Фридриха Вильгельма IV Шарлотте, получившей в России имя Александры Федоровны и ставшей впоследствии матерью императора Александра Второго. Николай был в прекрасных отношениях со своим немецким шурином и однажды решил сделать ему эффектный подарок. В качестве такового он выбрал только что две изготовленные конские скульптуры, предназначавшиеся для симметричной установки на Аничковом мосту в дополнение к двум другим, уже занявшим место на противоположной стороне моста. Возможно, скульптор был недоволен, что его работа будет использована “не по назначению” и ему придется изготавливать те же скульптуры второй раз, но, может быть, как раз наоборот был польщен, что его творение избрано в качестве монаршего подарка, да еще к тому же отправляется, так сказать, на его историческую родину. Клодт был немец. В Германии он известен как Peter Clodt von Jürgensburg, причем не "Клодт", а “фон Юргенсбург” является как бы основной частью фамилии.

В Берлине прусский король распорядился установить клодтовских коней в сквере Люстгартен напротив своего дворца, но особого восторга они у берлинцев не вызвали. В фигуре атлета, подчиняющего коня своей воле, свободолюбивые берлинцы увидели аллегорию самодержавия, которое пытается остановить прогресс и дать толчок реакции. По-немецки характеристика памятника была выражена игрой слов - "gehemmter Fortschritt und geförderter Rückschritt".

Кони Клодта простояли у королевского дворца до самого конца Второй мировой войны, каким-то чудом пережив и бомбежки, и штурм Берлина. В 1950 году дворец, оказавшийся на территории Восточного Берлина, по решению властей ГДР был взорван, а кони были отправлены в парк Клейста в западной части города, которая в то время во многом была по-прежнему связана с восточной и еще не была отделена стеной.

Между тем уже непосредственно в наши дни уничтоженный коммунистами королевский дворец в Берлине восстановили и он скоро откроется для посетителей. Это довольно странный новодел. Какие-то его части имеют исторический вид, а какие-то - ультрасовременный.



В здании дворца разместится, понятно, не монарх, а музей этнических искусств, получивший название “Форум Гумбольдта”. Говорят, руководство нового музея подумывает о том, чтобы поставить перед ним клодтовских коней. Это для них и впрямь более подходящее место, чем здание суда. В этом случае творения Клодта будут смотреть не только на Фонтанку, но и на Шпрее.

Но чего только в истории не бывает и какие странные в ней бывают связи!

Дом Мурузи интересен вовсе не Бродским!

Слушаю по радио новость о том, что в Питере открыли музей Бродского - полторы комнаты в доме на Литейном проспекте, известном еще и как "дом Мурузи". Новый медийно-идеологический культ Бродского, очевидно направляемый сверху, вызывает у меня неприязнь к его объекту, чем-то напоминает мне вознесение Сталиным богемного Маяковского, хотя, конечно, Бродского и Маяковского нельзя ставить на одну доску, или культ Ахамтовой, Булгакова, Высоцкого и проч., превращенных в массовую культуру.

Я вообще не люблю Бродского - ни его творчество, в котором, убей бог, не нахожу для себя ничего интересного, ни его хамовато-снобистскую фигуру в окружении Рейна, Гениса, Соломона Волкова и еще каких-то так называемых эстетов и "интеллектуалов", с придыханием повествующих о том, за кем ухаживал Бродский или как он любил есть гуся в русских ресторанах Нью-Йорка.

Что же касается дома Мурузи, то он примечателен для меня вовсе не тем, что там жил Бродский со всей убогостью и скудостью своего советского бытия, а тем, что там жили Гиппиус и Мережковский, у которых бывали и Керенский, и Савинков, и другие выдающиеся люди той эпохи. В квартире Гиппиус/Мережковского обсуждались ведущими политиками того времени - и принимались решения - события, исход которых повлиял не только на судьбу России, но и всего мира: продолжение Временным правительством мировой войны, подавление корниловского мятежа и проч. И что в сравнении с духом этих событий, обитающим в стенах этого дома, жизнь и писания какого-то поэта, может, на чей-то вкус и незаурядного, но раскрученного и добившегося мировой славы исключительно в силу политического скандала?

Антисемитизм в Германии

В Германии любят все считать с бухгалтерской скрупулезностью и все анализировать исключительно с позиции фактов. На днях немецкое МВД опубликовало отчет об антисемитских тенденциях в стране. В 2019 году в Германии было зарегистрировано 1253 антисемитских инцидента, включая физические нападения на евреев, оскорбительное поведение по отношению к евреям и соответствующие публикации в интернете. В земле Бранденбург происходит в среднем 11 антисемитских происшествий в месяц, а в Берлине - 2 каждый день. Осквернения кладбищ, нападения на синагоги, атаки на прохожих с кипой на голове или с иными знаками принадлежности к иудейской вере совершают в Германии в основном неонацисты и арабы.

Вчера перед зданием канцлерамта в Берлине, прямо напротив окон кабинета, в котором сидит Ангела Меркель, собралась группа немцев, чтобы выразить свою солидарность с евреями. Видимо, митинг был заранее согласован и полиция мирно наблюдала за происходящим.



Русские продукты в Берлине в разгар эпидемии коронавируса

Паника из-за эпидемии коронавируса опустошает полки супермаркетов по всему миру. Интернет полон соответствующими фотографиями из США и Англии, Канады и Франции, Италии и Голландии и т.д. А как обстоит дело с этим в таком специифическом сегменте, как магазины русских продуктов за границей? Что там - тоже пустота, как в памятную и привычную старшим поколениям эпоху "дефицита"? Уж кто кто, а русские, казалось бы, должны были бы первыми броситься скупать все подряд. Зайдем в "Ледо" - крупный магазин русских продуктов в Берлине. Вот он снаружи.



А что внутри? Давка, битва за последний кусок колбасы, остервенелые лица? Идем в отдел колбас...




Многие сегодня колбасу не едят, предпочитают натуральное мясо. Но есть ли оно еще? Переходим в мясной отдел.



Несмотря на перебои со снабжением, многие люди сегодня привередливы в еде и даже в такие сложные дни хотят соблюдать правильное питание, помня о том, что в рационе должна быть рыба. А есть ли она? Идем в рыбный отдел.







Из рыбного отдела переходим к полкам с молочными продуктами:



Отдел замороженных продуктов, для тех, кто хочет для верности запастись едой впрок:




В то время, как в России опустели полки с крупами, в Берлине с гречкой и Ко. проблем нет:




Ну и на десерт - десерт. Полки со сладостями:



Честное слово, если бы не я сам делал эти фотографии, я бы счел их грубой пропагандой в самом вульгарном советском стиле. Но что есть, то есть. Я делал эти фото около шести вечера, как бы в час пик. В эти дни люди предпочитают сидеть дома, и в "Ледо" было немного народу, хотя в кассу стояла довольно длинная очередь, которая,правда, двигалась вполне быстро.

Исходя из этих фотографий, я не делаю никаких выводов и прогнозов. Уже завтра все может измениться. Но пока что могу сказать одно: какие молодцы русские, что сумели сделать и поддерживать такой магазин в такое непростое время, сохраняя при этом цены на прежнем уровне. Это тот бизнес, который помогает справиться с бедой, а не наживается на ней.

Кстати, о бизнесе. В связи с эпидемией коронавируса власти Берлина распорядились закрыть все рестораны и кафе, позволив им работать лишь с шести утра до шести вечера. Из-за этого многим ресторанам, чья работа оказалась фактически парализованной, грозит разорение. Русско-еврейский ресторан "Мазл топф" быстро сориентировался в обстановке. На дверях домов по соседству его владельцы расклеили такое объявление:




"Дорогие соседи, с сегодняшнего дня вы можете заказывать и забирать у нас еду и напитки. Поскольку сложившаяся ситуация требует простых решений, выберите себе просто что-то из того, что мы предлагаем. Как соседи мы должны поддерживать друг друга".

Другая русско-украинско-еврейская берлинская фирма "Авангард", представляющая собой смесь кулинарии и столовой (кстати, с прекрасной и недорогой, асболютно домашней кухней), разослала своим клиентам СМС-ки:

"Уважаемые гости кулинарии! Наша кулинария продолжает свою работу в прежнем режиме. Так же возможны предварительные заказы по телефону. Желаем всем оставаться здоровыми!!!"



Переформатирование человечества

Все-таки как все сбалансировано в этом мире! Сильнее всего ограничения, связанные с коронавирусом, ударят по героям теперь уже вчерашнего дня – так называемым успешным, самодостаточным, спортсменам, моделям, тусовщикам, «светским львицам», болтунам из телевизора, актеришкам, мелькающим на премьерах, фестивалях, презентациях и т.д. Теперь они могут смело выкидывать свои брендовые наряды на помойку или убирать в шкаф: надевать их больше негде и не для кого. История и секреты «успеха» этих пустышек, о которых столь охотно пишет желтая пресса, тоже окончательно утратили всякую ценность и интерес. Качества, которыми обладают эти люди, в настоящей ситуации не имеют никакого применения, советы и мнения этих людей не стоят ничего, их гонор – гонор людей, тонущих в одной лодке с другими – только подчеркивает жалкую смехотворность этих персонажей.

В сравнении с ними этот кризис гораздо меньше ударяет по интровертам, людям скромным, одиноким, привыкшим к ограничениям и бедности. Запрет на общение легитимирует их одиночество. Полупустой холодильник обосновывается теперь не субъективно бедностью, а объективно пустыми полками в магазинах. В выигрыше оказываются книгочеи, обладатели хороших домашних библиотек и знатоки того, что стоит читать. Им есть чем заняться. Вновь вырастает значение литературы – не как развлечения, а как свода человеческого опыта.

В каком-то смысле наша духовная жизнь переформатируется. Очень хочу надеяться, что человечество сумеет выйти из этого кризиса хотя бы в какой-то степени помудревшим и облагороженным, с другими ценностями, нежели желание любой ценой возвыситься над другими и вызывать к себе зависть. Но этот процесс только начался и, увы, еще совсем неизвестно, чем закончится.

Коронавирус и кризис продовольствия на Западе

Интернет и мировые медии полны сообщений о панических скупках продовольствия и товаров первой необходимости на Западе. Эти сообщения документально подкрепляются кадрами пустых полок и длинных очередей, что внушает еще большую растерянность и апокалиптическое настроение. Подтверждаю как очевидец: все так оно и есть.




Люди, пожившие в соцстранах, сразу вспоминают так называемый дефицит и искусство выживания в условиях нехватки всего. Совсем глубокие старики вспоминают голод в военное время, одичание людей от недоедания. Ждет ли нас теперь действительно такая реальность?

Я не принадлежу к профессиональным оптимистам, скорее наоборот. Меня дико бесят люди, которые на вопрос «как дела?» всегда отвечают «нормально» и у которых никогда не бывает никаких проблем. В моем представлении мир глубоко аномален, опасен, безумен и идет неизвестно куда. Но в вопросе возможного голода в развитых странах в связи с пандемией коронавируса я не то чтобы спокоен, но несколько успокоился. Скажу, почему, исходя из собственных наблюдений.

Да, из магазинов пропали товары. Но не все товары и не из всех магазинов. На практике это выглядит так: вы заходите в супермаркет, там есть, условно говоря, молоко, кофе, мыло, но нет бумажных полотенец и творога. Вы покупаете то, что вам нужно и отправляетесь в другой супермаркет, в котором, опять же условно говоря, вы находите нужные вам бумажные полотенца и творог, при этом там будут уже раскуплены кофе и мыло. В каких-то магазинах будут стоять длинные очереди в кассу и царить нервозность, в каких-то народу не будет почти никого и на полках будет царить изобилие.

Возможно, это только еще начало кризиса. Возможно, уже через две недели на Западе наступил продовольственный коллапс. Но я так не считаю и вижу принципиальную разницу между продовольственным дефицитом в СССР и нынешними пустыми полками в западных супермаркетах.

Продовольственный дефицит в СССР объяснялся прежде всего неразвитой советской пищевой промышленностью, полумертвым сельским хозяйством, системой колхозов, абсолютно неэффективной системой торговли, регулируемой партийными и плановыми органами и основанной на распределении.

Ничего подобного в структуре западных супермаркетов нет. Они являют собой несколько независимых друг от друга мощных сетей со своими поставщиками и производителями. В Германии, в частности, в Берлине, это Rewe, Edeka, Penny Markt, Netto датский и Netto немецкий, Norma, Kaufland, Aldi, Lidl, Ulrich, Karstadt, Kaufhof. Можно только догадываться, какая у них мощнейшая логистика, какие договоры с поставщиками со всего света, какие финансовые возможности, какие в конце концов профессионалы управляют этим хозяйством. Я могу допустить сбои в этой саморегулирующейся системе, но не полный ее крах. Ее полный крах возможен только в условиях войны, невиданного стихийного бедствия, да и то кратковременный, как показывает история. В разгромленной, начисто разбомбленной, морально уничтоженной Германии уже спустя пять лет после окончания войны началось экономическое чудо. В американских, японских, австралийских городах, подвергшимся ужасающим землетрясениям, наводнениям, пожарам, уже спустя несколько месяцев оказываются убраны все развалины и жизнь возвращается в нормальное русло.

Лично я ничего не теряю от того, что закрываются стадионы, рестораны, театры и кино. Я туда так и так не хожу практически никогда. Профессиональный спорт я ненавижу, в ресторанах везде готовят отвратительно, современные театральные и кинопостановки ничего, кроме чувства рвоты, у меня не вызывают.

Жизнь в условиях короновируса безусловно становится менее комфортной, но отнюдь не катастрофичной – таково мое ощущение по крайней мере на данный момент. Впрочем, я совсем не исключаю того, что уже через пару дней запою совсем иначе. И гарантии, что меня не зацепит и не убьет коронавирус, у меня, понятно, тоже нет никакой.

Памятник Зовущему. К Тридцатилетию Берлинской стены



Эта статуя "Зовущего" работы скульптора Герхарда Маркса стоит у Бранденбургских ворот в Берлине. На западной стороне. В те годы, когда у Бранденбургских ворот проходила Стена, скульптура, обращенная лицом с Восточному Берлину, была исполнена большого символического значения. Ее можно было трактовать и как глас вопиющего в пустыне, и как попытку докричаться до властей ГДР и СССР: "Снесите эту Стену, эту чудовищное сооружение! Мы здесь на Западе такие же люди, как и вы, почему мы не можем быть вместе? Кому от этого хорошо? Ведь всем же плохо!"

С восточной стороны у Бранденбургских ворот во времена ГДР никаких скульптур не было. Имелся барьер в полукилометре от Стены, за которым начиналась соответствующим образом обозначенная погранзона. Зайти на нее было равносильно преступлению. Но из-за барьера можно было увидеть не только Бранденбургские ворота, на которых развевались флаги ГДР и СССР, но также и достаточно близко здание Рейхстага по ту сторону Стену. На здании Рейхстага реяли два флага: флаг ФРГ и флаг Европы. Это был тот самый случай, когда "видит око, да зуб неймет".





Стоя у Бранденбургских ворот на гэдэровской стороне в дразнящей близи от Западного Берлина, я не испытывал большого сочувствия к немцам из-за их разделенной страны и разделенной бывшей имперской столицы. Они сами заслужили свою стену, развязяв и проиграв ужаснейшую из войн, унесшую шестьдесят миллионов человеческих жизней. Но мне было жаль нас, простых советских, включая меня самого. Впрочем, "жаль" слишком слабое слово. Как советский гражданин я испытывал беспомощную ярость, отчетливо ощущал свое рабство, унижение, оносительность нашей победы в минувшей войне. "Почему же я с моим советским паспортом не могу пойти в Западный Берлин, а любой человек с западным паспортом может?", думал я, стоя у Бранденбургских ворот на гэдэровской стороне. " Я, советский человек, офицер запаса, которому на политзанятиях промывали мозги о великой победе, которого с детского сада воспитывали патриотом и солдатом, не могу постоять на ступенях поверженного нами рейхстага, не могу поклониться могилам наших солдат в Тиргартене в паре сотен метров отсюда. Какие же мы, к черту, победители, если в фактически оккупированом нами городе, где стоит наша огромная армейская группировка, мы, советские, не смеем выйти за стену, охраняемую солдатами проигравшей стороны?"

Мне так и хотелось показать немцам-пограничникам, сторожившим Стену, мой советский паспорт и сказать им: “Вы мне тут не указ! Вы окупированная нами страна!” Но... задерживаться у границы слишком долго не стоило. Это могло показаться подозрительным, и штазисты могли забрать "для выяснения личности".

Гэдэровские солдаты почти ничем не отличались от солдат вермахта. Та же форма, те же сапоги, тот же прусский печатающий шаг, те же лающие команды, та же беспощадность к врагу и та же готовность убивать. Они и убивали тех, кто пытался бежать через Стену.

Берлинская стена обозначалась в официальном гээдэровском и советском лексиконе как “антифашистский оборонительный вал”, но это была чистейшая тюремная стена. Нами созданная - и для наших пленников, и для нас самих. Впрочем, наши гэдээровские пленники были более свободны, чем мы. Достигнув пенсионного возраста после шестидесяти лет, они могли ехать в любую страну мира на сколько угодно, восточные немцы могли беспрепятственно смотреть западное телевидение на родном языке - мы в СССР были от рождения до смерти отрезаны от остального мира.

В СССР уже вовсю шла перестройка, когда в июле 1987 года “золотое перо” советской международной журналистики Мэлор Стуруа разразился в газете “Известия” очерком о Бранденбургских воротах, в котором объяснял необходимость существования Берлинской Стены. Западный Берлин - город-вольница, имевший официальный статус "открытого", то есть для посещения его никому не требовалось никакой визы, населенный богемой, писателями, художниками, актерами (здесь жили и Гюнтер Грасс, и Макс Фриш, и Дэвид Боуи и прочие знаменитости), анархистами, политическими беженцами, пацифистами (в отличие от ФРГ в Западном Берлине не существовало воинской повинности, а также так называемого "полицейского часа", т.е.предписанного законом часа закрытия ресторанов), город роскошных магазинов на легендарной Курфюрстендамм, интереснейших музеев и театров, город, в котором имелись лучший в мире симфонический оркестр под руководством величайшего дирижера Герберта фон Караяна и лучший в мире зоопарк, город, в котором в 1968 году происходила студенческая революция, приведшая к демократизации Западной Европы, город, бургомистром которого был Вилли Брандт, начавший позднее в должности немецкого канцлера политику разрядки с Восточной Европой, так вот этот великий, свободный и гуманный город был представлен Стуруа самым зловещим образом:

"Богиня Мира венчает Бранденбургские ворота, но нет мира на подступах к ним. Они, как магнит, притягивают к себе врагов социализма, врагов германского рабоче-крестьянского государства. В Западном Берлине свили себе гнезда свыше семидесяти реваншистских и неофашистских организаций, свыше восьмидесяти шпионских и террористических центров. Девять радиостанций и шесть телевизионных занимаются подстрекательской деятельностью, сеют слухи и панику. Скоро к ним присоединится еще одна телестанция, мощность которой будет в пять раз превосходить все остальные вместе взятые. Процветает похищение граждан, и федеральный конституционный суд ФРГ в Карлсруэ освящает его. Пограничные провокации, попытки проникнуть на территорию ГДР предпринимаются при попустительстве, а иногда и при прямом участии западноберлинской полиции. Специальные подразделения американских войск и секретные службы НАТО ведут электронный шпионаж."


Когда вслед за Берлинской стеной пал и Советский Союз, Стуруа, перебравшийся в Америку, мгновенно "прозрел" и стал оттуда писать все тем же "золотым пером" для сверхдемократичного "Московского комсомольца" - теперь уже о звериной сущности коммунизма и о прелестях западной демократии. Вчера о Берлинской стене как символе коммунистической тирании написал в "Независимой газете" Леонид Млечин, в советское время тоже набивший руку на борьбе с буржуазной идеологией. А днем раньше в той же газете на ту же тему и в тех же тонах написала его мама - Ирина Млечина, которая была замужем за Виталием Сырокомским, замглавного редактора "Литературной газеты", крупным бойцом советского идеологического фронта, и сама боролась в качестве литературоведа с буржуазной эстетикой.

Самое удивительное во всей истории, что Зовущему удалось докричаться! И Стена пала, будто он произнес заветные слова, разрушившие царство злого волшебника! Эти магические слова, принадлежащие великому флорентийскому поэту Петрарке, выбиты на памятнике. Они предельно просты: "Я иду и кричу - мир, мир, мир!" Но Злому волшебнику на них ответить нечего.







Старые квартиры

Участь квартир в старых домах в историческом центре города: они либо переходят в собственность нуворишей и подвергаются очень дорогой модернизации, превращаясь в люксовое жилье, либо напротив - сиротеют, "опускаются", служат за сравнительно небольшие деньги и на небольшой срок гостиничным пристанищем кому попало. Я останавливался в таких старых степенных домах в Мадриде, Будапеште, Петербурге, Бухаресте, Вильнюсе, Минске, Италии.. Когда-то эти квартиры принадлежали людям, явно чего-то добившимся в жизни и занимавшими высокое положение. Некоторые квартиры были огромные, насчитывали семь и больше комнат. В них проживали со своими большими семьями и прислугой каким-нибудь профессоры, адвокаты, банкиры, генералы. А потом в истории этих семей наступал момент, когда от прежней жизни уже ничего не оставалось. Высокопоставленный глава семейства умирал, семьи распадались, потомки уже не добивались таких высот. А еще в двадцатом веке происходили войны, кризисы, эмиграции, репрессии, конфискации.... Квартиры заселялись
новыми жильцами, меняли планировку, дух и в какой-то момент уже не имели никакого отношения к прежней эпохе. Но все еще оставались подъезды, лестничные ступени, перила, двери, лепнина, дверные ручки, контуры прежней планировки...

Останавливаясь через букинг.ком в таких старых квартирах, эксплуатируемых сугубо на сдачу и потому обставленных самой дешевой мебелью, обустроенных самой дешевой техникой, поднимаясь по скрипучим лестницам, я с грустью думаю о тех людях, которые раньше жили в этих стенах, и о том укладе, который тут царил. Мне кажется, что та жизнь была более нормальная, чем нынешняя. Иногда я пытаюсь настроить моих детей на ностальгическую волну, но им это мало интересно. Они прагматичны и не особенно сентиментальны. Их интересует не то, что было, а то, что есть, и насколько это можно обратить в деньги.

Бухарест или о том, что нкогда не надо верить политикам, журналистам и людям искусства

Я в Бухаресте. Впервые. Бухарест, как и сама Румыния, представлялся мне всегда олицетворением социалистического убожества и нищеты, криминала, упадка, европейского захолустья. Землетрясение семидесятых годов (докатившееся, кстати, и до Москвы) и градостроительная политика Чаушеску, сносившего старый Бухарест и строившего на его месте панельные дома, в моих глазах окончательно добили этот город. В Европе у румын тоже далеко не лучшая репутация. Жулики, воры-домушники, цыгане, попрошайки, не функционирущая экономика. Пару лет назад вышла на экран немецкая комедия "Тони Эрдман", действие которой частично происходит в Румынии, показанной как уродливое общество в переходе от дебильного социализма к не менее ужасному капитализму.

И вот я вижу этот город своими глазами. Первое впечатление - если не восторг, то уж точно не ужас. В старом городе (а такой еще есть!) бурлит жизнь: кабаки, бардаки, публичные дома, бары, рестораны,толпы народа, слышны все языки мира. Город утопает в зелени и чист. Бульвары, аллеи. Роскошные православные церкви. Магазин Карфур в центре города работает до часу ночи. Молодежь прекрасно говорит по-английски. Но этот пост собственно не о Бухаресте. Этот пост о том, что политики, журналисты и люди искусства начисто искажают картину мира. А мы ожидаем от них, вернее даже доверяем им как самым умным найти ответ на вопрос, как устроен мир и куда ему двигаться? А доверять надо не этим насквозь коррумпированным идиотам, а только своим глазам и только своему уму. А на этих шулеров не стоит тратить и полторы секунды.



Написанная 170 лет назад "Исповедь" Бакунина читается как произведение современной публицистики

Вот парадокс: книги советских диссидентов, читавшиеся в свое время со жгучим интересом и вызывавшие международные скандалы (Авторханов, Буковский, Солженицын, Амальрик, Восленский, Зиновьев, Войнович, Орлов, Эткинд, Синявский, Копелев и проч.), ныне полностью утратили какую бы то ни было актуальность, тогда как произведения вольнодумцев царского времени, имевшие в советское время не более чем академическое значение, неожиданно стали читаться так, будто написаны про путинскую Россию. На удивление злободневно сегодня звучит книга маркиза де Кюстина о его путешествии в Россию в первой половине девятнадцатого века, но даже это знаменитое произведение меркнет в сравнении с «Исповедью» революционера Михаила Бакунина, которую он написал по требованию императора Николая Первого, находясь с 1851 по 1854 год в заключении в Петропавловской крепости. Читая сегодня Бакунина кажется, будто он писал свое сочинение не для Николая Первого, а для Владимира Путина.



Михаил Бакунин. Фото отсюда: https://w.histrf.ru/articles/article/show/bakunin_mikhail_alieksandrovich

Центральное место у Бакунина занимают две темы: возможность изменения через революцию режима в России с авторитарно-монархического на демократический и перспективы лидерства России среди славянских государств.

Я не буду тут разбирать книгу Бакунина, причисленного в советское время к лику святых предтеч Ленина, я только приведу несколько выдержек из нее, которые, на мой взгляд, и не нуждаются в толковании. В современной российской публицистике мне не встречались тексты, которые были бы написаны так просто и искреннее и вместе с тем так глубоко.

«Когда обойдешь мир, везде найдешь много зла, притеснений, неправды, а в России, может быть, более, чем в других государствах. Не оттого, чтоб в России люди были хуже, чем в Западной Европе; напротив я думаю, что русский человек лучше, добрее, шире душой, чем западный; но на Западе против зла есть лекарства: публичность, общественное мнение, наконец свобода, облагораживающая и возвышающая всякого человека.
Это лекарство не существует в России. Западная Европа потому иногда кажется хуже, что в ней всякое зло выходит наружу, мало что остается тайным. В России же все болезни входят вовнутрь, съедают самый внутренний состав общественного организма. В России главный двигатель-страх, а страх убивает всякую жизнь, всякий ум, всякое благородное движение души. Трудно и тяжело жить в России человеку, любящему правду, человеку, любящему ближнего, уважающему равно во всех людях достоинство и независимость бессмертной души, человеку, терпящему одним словом не только от притеснений, которых он сам бывает жертва, но и от притеснений, падающих на соседа!
Русская общественная жизнь есть цепь взаимных притеснений: высший гнетет низшего; сей терпит, жаловаться не смеет, но зато жмет еще низшего, который также терпит и также мстит на ему подчиненном. Хуже же всех приходится простому народу, бедному русскому мужику, который, находясь на самом низу общественной лестницы, уж никого притеснять не может и должен терпеть притеснения от всех по этой русской же пословице: "Нас только ленивый не бьет!"
Везде воруют и берут взятки и за деньги творят неправду! - и во Франции, и в Англии, и в честной Германии, в России же, я думаю, более, чем в других государствах. На Западе публичный вор редко скрывается, ибо на каждого смотрят тысячи глаз, и каждый может открыть воровство и неправду, и тогда уже никакое министерство не в силах защитить вора.
В России же иногда и все знают о воре, о притеснителе, о творящем неправду за деньги, все знают, но все же и молчат, потому что боятся, и само начальство молчит, зная и за собою грехи, и все заботятся только об одном, чтобы не узнали министр да царь. А до царя далеко, государь, так же как и до бога высоко! В России трудно и почти невозможно чиновнику быть не вором. Во-первых все вокруг него крадут, привычка становится природою, и что прежде приводило в негодование, казалось противным, скоро становится естественным, неизбежным, необходимым; во-вторых потому, что подчиненный должен сам часто в том или другом виде платить подать начальнику, и наконец потому, что если кто и вздумает остаться честным человеком, то и товарищи и начальники его возненавидят; сначала прокричат его чудаком, диким, необщественным человеком, а если не исправится, так пожалуй и либералом, опасным вольнодумцем, а тогда уж не успокоятся, прежде чем его совсем не задавят и не сотрут его с лица земли.
Из низших же чиновников, воспитанных в такой школе, делаются со-временем высшие, которые в свою очередь и тем же самым способом воспитывают вступающую молодежь, - и воровство и неправда и притеснения в России живут и растут, как тысячечленный полип, которого как ни руби и ни режь, он никогда не умирает.
Один страх противу сей всепоедающей болезни не действителен. Он приводит в ужас, останавливает на время, но на короткое время. Человек привыкает ко всему, даже и к страху. Везувий окружен селениями, и самое то место, где зарыты Геркулан и Помпея, покрыто живущими; в Швейцарии многолюдные деревни живут иногда под треснувшим утесом, и все знают, что он каждый день, каждый час может повалиться и что в страшном падении он обратит в прах все под ним обретающееся; я никто не двигается с места, утешая себя мыслью, что авось еще долго не упадет.
Так и русские чиновники, государь! Они знают, сколь гнев Ваш бывает ужасен и Ваши наказания строги, когда до Вас доходит известие о какой неправде, о каком воровстве; и все дрожат при одной мысли Вашего гнева и все-таки продолжают и красть и притеснять и творить неправду! Отчасти потому, что трудно отстать от старой, закоренелой привычки; отчасти потому, что каждый затянут, запутан, обязан другими вместе с ним воровавшими и ворующими ворами; более же всего потому, что всякий утешает себя мыслью, что он будет действовать так осторожно и пользуется такою сильною воровскою же протекциею, что никогда его прегрешения не дойдут до Вашего слуха.
Один страх недействителен. Против такого зла необходимы другие лекарства: благородство чувств, самостоятельность мысли, гордая безбоязненность чистой совести, уважение человеческого достоинства в себе и в других, а наконец и публичное презрение ко всем бесчестным, бесчеловечным людям, общественный стыд, общественная совесть! Но эти качества, силы цветут только там, где есть для души вольный простор, [а] не там, где преобладает рабство и страх.


Я спрашивал себя также: "Какая польза России в ее завоеваниях? И если ей покорится полсвета, будет ли она тогда счастливее, вольнее, богаче? Будет даже сильнее? И не распадется ли могучее русское царство, и ныне уже столь пространное, почти необъятное, не распадется ли оно наконец, когда еще далее распространит свои пределы? Где последняя цель его расширения? Что принесет оно порабощенным народам заместо похищенной независимости - о свободе, просвещении и народном благоденствия и говорить нечего, - разве только свою национальность, стесненную рабством!
.........
Но русская или вернее великороссийская национальности должна ли и может ли быть национальностью целого-мира? Может ли Западная Европа когда [либо] сделаться русскою языком, душою и сердцем? Могут ли даже все славянские племена сделаться русскими? Позабыть свой язык,-которого сама Малороссия не могла еще позабыть, - свою литературу, свое родное просвещение, свой теплый дом, одним словом, для того чтобы совершенно потеряться и "слиться в русском море" по выраженью Пушкина? Что приобретут они, что приобретет сама Россия через такое насильственное смешение? Они-то же, что приобрела Белоруссия вследствие долгого подданства у Польши: совершенное истощение и поглупение народа.
А Россия? Россия должна будет носить на плечах своих всю тяжесть сей необъятной, многосложной, насильственной централизации. Россия сделается ненавистна всем прочим славянам так, как теперь она ненавистна полякам; будет не освободительницею, а притеснительницею родной славянской семьи; их врагом против воли, насчет собственного благоденствия и насчет своей собственной свободы, и кончит наконец тем, что, ненавидимая всеми, сама себя возненавидит, не найдя в своих принужденных победах ничего кроме мучений и рабства. Убьет славян, убьет и себя! Таков ли должен быть конец едва только что начинающейся славянской жизни и славянской истории?"


При Николае Первом за такие мысли полагалась каторга, но и в нынешней России публичное высказывание подобных мыслей ничего хорошего не сулит....