Тайминг!

Вот уже пятница, и эта неделя подошла к концу... И январь уже близится к концу. Скоро весна. Которая тоже пролетит, как один миг. И год уже почти прошел. А с ним и жизнь. Что же делать? Надо сформулировать вопрос иначе: что сейчас самое важное? Тайминг! Делать вовремя те вещи, которые потом будут уже неважны или невозможны - в связи с естественной утратой физической кондиции или по причине изменения каких-то политических, экономических и климатических реальностей.

Странный список - кто его составлял?

Как интересно! Впервые за сто лет решил заглянуть в свой Профиль в ЖЖ. В разделе под названием "Категории" у меня стоит следующее:

"История, криминал, образование, общество, политика, религия, финансы, знаменитости, игры, искусство, кино, литература, музыка, спорт, еда, животные, путешествия, медицина, авто, философия, семья, компьютеры, космос, россия, 18+, психология, лытдыбр, транспорт, архитектура".

То ли журнал живет своей жизнью, то ли за меня туда кто-то пишет. Если "Категории" означает сферу моих интересов, то меня решительно НЕ интересуют ни криминал, ни еда, ни компьютеры, ни 18+, ни авто, ни космос, короче, ничто из указанного в списке! И я не знаю, что означает лытдыбр.

"Холоп", "Крымский мост" - все одна хрень.

Посмотрел в интернете несколько секунд "Холопа" - на большее меня не хватило. Не понимаю, чем этот фильм, собравший в прокате два миллиарда рублей, принципиально отличается от скандально провалившегося "Крымского моста"? Тот же убогий уровень диалогов, та же чудовищная игра исполнителей ролей, те же актерские типажи.

Еще одна перевернутая страница. Советское альтернативное искусство сегодняшними глазами

Совершенно не воспринимаю больше советское, так сказать, альтернативное искусство семидесятых годов - вещи, казавшиеся тогда гениальными, эпохальными, открывавшие на многое глаза, считавшиеся, да и бывшие иногда на самом деле, актом геройства. Хорошо помню счастье тех лет прочесть одолженную на ночь диссидентскую книгу, переписать с чьего-то магнитофона на свой песни Галича, посмотреть шедший третьим экраном или вовсе запрещенный к показу фильм какого-нибудь Тарковского, попасть на спектакль в Театр на Таганке или на выставку нонконформистов в Московском Горкоме художников-графиков.

Но что это сегодня? Спустя пятьдесят лет, в совершенно другую историческую эпоху, почти ничего из этого не сохранило ореол былой значительности, художественной и идейной ценности, гражданский непокорности. Что-то (как, например, Бродский, Высоцкий, Тарковский) сделалось из оппозиционного глубоко официальным, государственным, что-то безнадежно устарело (как, например, книги Трифонова с их осторожным развенчанием большевистской утопии), что-то обнаружило себя как всего лишь конъюнктура того времени, только с антисоветским знаком.

У меня пропал всякий интерес к творчеству и фигуре Оскара Рабина после того, как он под конец жизни признался, что рисовал из картины к в картину водку, бараки и газету “Правда” только потому, что это хорошо покупалось на Западе, а продажи его картин иностранцам шли по согласованию с КГБ. Никак больше не отозвалась душа на картины Эрика Булатова, Ильи Кабакова и других советских авангардистов, которые я видел в двухтысячные на какой-то выставке. Некогда голодные и гонимые идеалисты, жертвы советской цензуры, они уехали на Запад, там сильно разбогатели, зажили прекрасной жизнью, но стали неинтересны как художники.

Легендарные спектакли в постановке Юрия Любимова, которые можно увидеть на Ютубе, поражают сегодня слабой, почти дилетанской актерской игрой, включая самого Высоцкого, и режиссурой на уровне заводского драмкружка. Читанный мною еще в 1973 году и потрясший меня “Архипелаг Гулаг”, нанесший смертельный удар советской идеологии и соответственно всему советскому тоталитарному строю, сегодня практически нечитабелен. Он никак не может считаться серьезным научным историческим трудом. Но и его демократический, моральный, пафос тоже уже не столь очевиден как прежде после того, как вернувшийся из изгнания в Россию Солженицын занял великодержавно-монархическую позицию и был назначен Путиным на роль классика.

Пытался я перечитать как бы пророческую книгу Амальрика “Просуществует ли СССР до 1984 года”, но вскоре бросил ввиду очевидной ошибочности ее прогноза: нынешняя Россия все больше приобретает черты прежнего Советского Союза и все явственнее превращается в сильного геополитического игрока, в чем-то даже более искусного, чем СССР.

КАК Я ХОДИЛ НА ФИЛЬМ ЛОЗНИЦЫ, ИЛИ ЗАПИСКИ КИНОБРЮЗГИ

В кино я хожу редко. От силы раза четыре-пять в году. Там стало нечего смотреть. Современные фильмы вызывают у меня такое же отторжение, если не сказать отвращение, как и все современное искусство, современный спорт и все современные медии. Но в это воскресенье я, заглушив в себе нигилизм, решил во что бы то ни стало побывать в кинотеатре и посмотреть какую-нибудь только что вышедшую в прокат картину - частично чтобы разнообразить свой досуг, частично чтобы иметь хотя бы общее представление о том, что и как сейчас снимают. Оставалось только определиться, что смотреть и где.
В наш век ответы на все вопросы ищутся первым делом в интернете. Я зашел на сайт, где перечислены все девяносто берлинских кинотеатров и все десятки идущих в них фильмов.
Детские и немецкие, составлявшие, видимо, в соответствии с государственным предписанием едва ли не большую часть репертуара, я отбросил сразу. Немцы умеют делать хорошие автомобили, станки, cосиски, пиво, но не кино - во всяком случае, если судить по фильмам последнего времени. Оно у них тяжеловесно, прямолинейно, неврастенично, часто слащаво-сентиментально, с плоским юмором, играется неинтересными актерами, среди которых нет звезд мирового класса, и, поскольку в отличие от американского финансируется в основном из государственных источников, то весьма осторожно и однообразно в выборе тем. Сидящие во всевозможных комиссиях (на трех уровнях - земельном, федеральном и ЕС) кинематографические чиновники боятся любых политических скандалов, чреватые им лично осложнениями по службе, и выделяют деньги лишь на те проекты, которые соответствует требованиям политкорректности и правильного (в понимании стран ЕС) освещения истории. Впрочем, немецкие фильмы рассчитаны прежде всего на внутренний рынок и, насколько могу судить по своим знакомым немцам-обывателям, в основном им нравятся.
Вслед за детскими и немецкими мною были забракованы ввиду их нулевой смысловой и информативной ценности фильмы сугубо развлекательных жанров: фэнтэзи, блокбастеры, триллеры, мелодрамы, мюзиклы, хоррор, байопики, сиквелы, приквелы, косплеи, римейки, спортивные драмы, натужные комедии про каких-то простофиль и прочие, в основном голливудские, ремесленно-коммерческие поделки. Эта поставленная на поток киномакулатура эпохи глобализации изначально производилась для мирового рынка по неким глобальным стандартам и ориентировалась одинаково как на самого массового зрителя на Западе, так и на миллиарды китайцев, индийцев и прочее не слишком образованное население так называемых развивающихся стран. Какие-то из этих картин сопровождал инсценированный рекламными фирмами всемирный ажиотаж, они бесконечно упоминались в медиях и активно обсуждались в социальных сетях, как если бы это было некое эпохальное событие, но шитый белыми нитками “промоушен” и маркетинг вызывает у меня только обратную реакцию.
В сократившемся до всего лишь нескольких названий списке оставалось так называемое “кино не для всех” - как бы качественные фильмы, которые обычно идут в самых маленьких залах мультиплексов мест на сорок или в небольших кинотеатриках, посещаемых преимущественно интеллигентной публикой. Собственно, оно-то меня и интересовало. Это были всё призеры каких-то кинофестивалей, некоторые из них производства экзотических в кинематографическом отношении стран, вроде Кореи, Финляндии или Аргентины, но уже одно чтение аннотаций с кратким изложением сюжетов отбивало всякое желание их смотреть. “Фильм о бездомных женщинах, которые с помощью социальных работников пытаются вернуться в общество”. “Фильм о самовлюбленной, но опустившейся архитекторше, которая после двадцатилетней творческой паузы берется за проект в Антарктиде”. “Фильм о сложных отношениях матери и сына, между которыми во время концерта наступает окончательный разрыв”.
Мой зрительский опыт учит, что за очень редким исключением такие фильмы можно смотреть - а можно и не смотреть. Все равно уже спустя несколько дней они настолько выветриваются из памяти, что не помнишь не только их название и содержание, а вообще, смотрел ли ты их. Впрочем, говорю только про себя и вполне допускаю, что большинство, которое я отнюдь не собираюсь переубеждать, думает иначе.
Я ни в коей мере не считаю себя знатоком кино, а свое мнение авторитетным. Я далеко не всегда понимаю тонкости сюжетов, скрытые смыслы, аллегории, отсылки к другим фильмам, реминисценции и прочие приемы авторского кино. Но в то же время я считаю себя свободным зрителем, который вправе воспринимать фильм так, как он отзывается в его душе. Я с трудом высиживаю на серьезных и как бы даже острых фильмах, если они посвящены ходким ныне гомосексуально-лесбийским, феминистским, расовым, религиозным, этническим, экологическим и прочим узким политизированным темам, поднимаемым в западных медиях и обсуждаемым культурологами в контексте “современного дискурса”. Я могу вникнуть в их содержание, оценить их гражданский и гуманистический пафос, но не могу испытать потрясение, если не верю в искренность и компетентность их авторов или никак не идентифицирую себя ни с их персонажами, ни с изображенными в них ситуациями, ни с поставленными в них проблемами.
Казалось бы, если говорить об идентичности, мне должны быть ближе всего современные российские фильмы, но их-то я не могу смотреть их в принципе. У них патологичная природа - как и у самой российской действительности, продуктом которой они являются. Российское кино - это либо оргии насилия и секса, либо топорные жизнеутверждающие комедии, либо патриотическая пропаганда, либо наоборот - ужасы российской истории и апокалипсическая картина текущей жизни. Соответственно из фильма в фильм - шаблонные, неестественно экзальтированные образы спившихся интеллигентов, злобных “совков”, воинов-афганцев, бандитов, маньяков-садистов, коррумпированных мэров, олигархов, бомжей, полицейских, советской богемы, царей, монахов, опричников, красноармейцев-белогвардейцев, содержанок с Рублевки, дворян-аристократов и проч., и все это выдержано в эпигонской глянцево-компьютерной стилистике а-ля-Голливуд. И за всем - насквозь мафиозная система кинопроизводства, в которой гуляют шальные миллионы долларов и тоже все смешалось в одну кучу: продюсеры международного уровня, коррумпированные чиновники минкульта, берущие взятки за государственное финансирование, режиссеры-казнокрады, назначающие себе заоблачные гонорары, с которых они покупают себе имения в Тоскане и Провансе, ничтожные актеры, у которых один съемочный день (в глубоко убыточных фильмах) стоит столько, сколько обычный российский гражданин зарабатывает за пятнадцать лет. А еще тут имеются частные спонсоры и инвесторы из криминального мира, отмывающие через кино деньги или пытающиеся таким способом войти в престижную среду творческой интеллигенции, возможно, добыть роль для своих жен, детей, любовниц. Отсюда и дух, и качество российского кино. Хотя, как и в случае с немецким, его тоже с удовольствием смотрят миллионы.
Выбор фильма, который мне хотелось бы посмотреть, осложнялся еще одной неожиданной проблемой, на сей раз технического свойства. Чуть ли не большинство иностранных фильмов в берлинской киноафише имело пометку OmU, расшифровывающуюся как “Originalfassung mit Untertiteln”, то есть “оригинальная версия с субтитрами” вместо привычного дубляжа. Не помню, чтобы такое бывало раньше, по крайней мере в таком количестве. Теперь, видимо, на дубляже решили экономить. Дубляж - вещь затратная и очень трудоемкая. Это настоящее искусство, требующее не только выразительного актерского исполнения, но и литературного перевода высшего качества, поскольку речь со всеми ее лексическими нюансами - это одна из важнейших характеристик персонажа. Субтитрылишены этого свойства в принципе . Они состоят из предельно коротких простых фраз, передающих лишь суть сказанного. Возможно, переход с дубляжа на субтитры объясняется вовсе не экономией, а желанием зрителей слышать оригинальные голоса актеров, но за исключением особых случаев я отказываюсь смотреть кино в таком варианте. Помимо всего прочего ,чтобы погрузиться в атмосферу фильма, я должен видеть перед собой полный экран с его передними, задними и боковыми планами, а не концентрироваться все время на нижней его части, торопясь прочесть появляющиеся там на несколько мгновений строчки.
Я уже был готов отказаться от затеи идти в кинотеатр, как вдруг мой взгляд обнаружил фильм, идеально отвечавший моим запросам. Он был тоже OmU, но языком оригинала был в данном случае родной мне русский, так что я мог не обращать внимания на немецкие субтитры. Сделанный на немецкой киностудии документальный фильм под названием “Tag des Sieges” - “День победы” - рассказывал о том, как в наши дни, конкретно в 2017 году, русские в Берлине празднуют 9-ое мая. В качестве объекта съемки автор фильма Сергей Лозница выбрал полуофициальные торжества в Трептов-парке, где на площади в девять гектаров расположен сооруженный в 1949 году в соответствующей сталинской эстетике и сохраняемый нынешними властями ФРГ гигантский мемориал в честь победы СССР над нацистской Германией, включающий в себя воинские захоронения и всемирно известный монумент советского воина-освободителя работы Вучетича.



О Лознице я был наслышан в общих чертах, но толком ничего о нем не знал и прежде не видел ни одной его картины. Мне стало интересно, кто он такой и что пишут в интернете о “Дне победе”.
Из “Википедии” я выяснил, что Лозница то ли украинец, то ли белорус, в восьмидесятые годы жил в Киеве, работал обычным советским инженером, в девяностые переселился в Москву, выучился там во ВГИКе на кинорежиссера, а теперь проживает со своей семьей в Германии то ли как политический эмигрант, то ли по еврейской, то ли по рабочей визе, при этом снимает фильмы на русском и в основном о России и все антисоветско-антипутинской направленности. Начинал Лозница с игрового кино в жанре хоррора, потом переключился на документалистику.
Самое примечательное в творчестве Лозницы - это поистине феноменальное количество наград, которых по всему миру удостаиваются его фильмы и которым могли бы позавидовать Феллини, Антониони и Висконти, вместе взятые. Кинофестивали в Каннах, Тель-Авиве, Карловых Варах, Таллине, Берлине, Москве, Торонто, Ереване, Лодзи и т.д. - везде на Лозницу сыпятся, словно из рога изобилия, “золотые абрикосы”, “серебряные голуби”, “белые ” слоны”, “ники”, “лавровые ветви” и прочие призы то за лучший сценарий, то за лучшую режиссуру, то за особый взгляд, то еще за что-то. Вот и “День победы”, премьера которого состоялась в 2018 году не где-нибудь, а на Берлинале, втором по значимости мировом кинофестивале после Канн, сразу получил немецкую премию “Дух кино”(“Filmgeist”-Preis). В обосновании жюри сказано: “Фильм Сергея Лозницы является в равной степени впечатляющим документом как действительности, так и искусства. Ненавязчиво и вне идеологических схем он внушает средствами кино любовь к человечеству вообще и к отдельному человеку в частности, любовь к миру, напоминая при этом, что в основе этих чувств лежат честность и правдивость.”
Очередной шедевр Лозницы вызвал фурор и среди российских кинокритиков. Антон Долин, главный российский киноэксперт и он же главный редактор журнала “Искусство кино”, посвятил “Дню победы” подробную рецензию на сайте ведущего российского интеллектуального издания “Медуза”. “Фильмы этого режиссера — своеобразные «машины желаний», - писал Долин в несколько витиеватой манере. - “Они предлагают зрителю сформировать свою интерпретацию, предлагая чрезвычайно сильные образы в качестве модели для сборки. «День победы» в этом отношении показателен.”
Другой известный журналист и тоже рафинированный эстет Дмитрий Волчек сделал на радио “Свобода” обстоятельную интервью с Лозницей, в котором оба, отталкиваясь от фильма, рассуждали на политические, этические и эстетические темы, включая искусство ацтеков и использование барельефов в качестве “интермиссии”.
На сайте телеканала “Настоящее время”, принадлежащем тому же радио “Свобода”, Виктория Белопольская, програмный директор авторитетного “Артдокфеста”, тоже представила фильм как крупное событие в мировой кинодокументалистике: “Перед нами причудливо-комический пример "коммеморативной практики" – коллективного и публичного переживания исторической памяти.”
“День победы” был показан в Сахаровском центре в Москве, после чего состоялось его обсуждение с участием экспертов и публики. Записанное на видео мероприятие было выложено в ютуб. Выступавший на подиуме философ, член “Комитета гражданских инициатив” Александр Рубцов, часто приглашаемый в передачи на радио “Свобода” для участия в интеллектуальных дискуссиях, признался, что фильм “просто потряс” его своим “погружением в толпу”. Другая выступавшая на подуиме режиссер-документалист Елена Демидова провела параллель между “Одним днем Ивана Денисовича” Солженицына и картиной Лозницы, отметив при этом силу художественного решения, а именно то, что фильм снят на средних и общих планах, иначе была бы заметна “конкретная воля режиссера”.
Предвкушая знакомство со столь значительным произведением, снискавшим похвалы авторитетнейших интеллектуалов, я отправился смотреть фильм прославленного мастера.


В Берлине “День победы” шел в одном-единственном кинотеатре под названием “Крокодил” на единственном сеансе в день. Крошечный, едва заметный кинотеатрик располагался далеко от центра города, на почти безлюдной улице в первом этаже безликого пятиэтажного жилого дома. Российских фильмов практически не бывает в немецком прокате - “Крокодил” осваивает эту никем не занятую нишу. Контингент его зрителей состоит в основном из русских эмигрантов и немцев-русофилов.



Я слегка опаздываю, вхожу в кинотеатр, когда фильм уже начался. В обшарпанном фойе покупаю билет у девушки, которая является одновременно кассиром, билетершей, буфетчицей, уборщицей и киномехаником. Прохожу в зал. Привыкаю к темноте. На экране с красными флагами, хоругвями и военными песнями движется пестро одетая толпа, в которой выделяются казаки в папахах и малиновых рубахах, женщины в русских сарафанах, дети в красноармейской форме военного времени, бандитского вида “качки” с георгиевскими ленточками. У людей в толпе характерные русские, точнее советские, лица. Такие обычно бывают у провинциалов, не-москвичей. Оглядываюсь. В зале, рассчитанном мест на пятьдесят-шестьдесят, сидят три фигуры: одна поближе к экрану, вторая в средине зала, третья у выхода. Перед экраном подобие сцены: маленький рояль, барабанная установка.



В “Крокодиле” не только показывают фильмы, но и устраивают вечера, преимущественно на русские темы. Посмотрев несколько минут фильма, решаю сходить в туалет. Над писсуаром надпись фломастером по-русски: “Только здесь!!! можно пить водку и смотреть на крокодила!”.



Возвращаюсь в зал, погружаюсь в действие фильма. Через какое-то время зритель, сидящий в середине зала, уходит. Я бы тоже ушел, но, борясь со скукой, остаюсь ради главной для меня интриги фильма - финальных титров, в которых названы те, кто приложил руку к сотворению этой смеси халтуры и дилетантства, создающей впечатление значительности исключительно за счет эпичности темы.
Смею уверить, что такой фильм, как “День победы”, мог бы сделать любой, у кого есть сколько-нибудь пригодная камера плюс минимальный опыт видеосъемки и компьютерного видеомонтажа - ну и конечно, бюджет в сто тысяч или больше евро, выделенный немецким Medienboard Berlin-Brandenburg, государственной организацией, аналогом российского Фонда кино. Сама съемка не связана ни с какими особыми усилиями, затратами и рисками. Надо просто прийти на разрешенное властями мероприятие в столичном парке, снимать там все подряд, а потом смонтировать как бог на душу положит ленту продолжительностью в полтора часа, использовав в озвучании несколько синхронов, а в качестве музыки - песни на празднике. Фильм обходится без авторского текста. Зрителю предлагается самому делать выводы из набора кадров, что сильно упрощает работу автора, но лишает фильм внятного смысла. Драматургии, сюжета, развития, ритма в фильме тоже нет. На протяжении полутора часов зритель наблюдает в хронологической последовательности праздничную толпу, начиная с того момента, как люди стекаются на территорию мемориала, и кончая тем, как, помитинговав, поплясав, попев советские военные песни и помокнув под дождем, они расходятся.
С операторской точки зрения фильм снят весьма скверно. Я не говорю про множество неудачных ракурсов: там в объектив встряла чья-то голова, тут вместо лица виден затылок, там у оратора на трибуне лицо закрывает стойка микрофона и т. д. Это еще можно списать на трудности съемки в толпе. Проблема в холоде, отстраненности, с которой зафиксировано происходящее. Подозреваю, что операторы молодой мексиканец Диего Гарсиа и столь же молодой поляк Джесси Мацух едва ли понимают по-русски и потому снимали просто неких существ, концентрируясь на их внешнем виде и движениях, но не на том, что они говорят и не на их внутреннем мире. В такой же манере они бы снимали какое-нибудь африканское племя. Скорее всего они и о России, ее истории, имеют самое смутное представление, и значение для русских победы СССР (во всей ее фатальной противоречивости) над нацистской Германией для них такая же абстракция, как и сами русские.
У фильма русский режиссер, русские продюсеры, но и между ними и их персонажами географическая, политическая, идейная, какая-угодно пропасть. Те, о ком сделан фильм, застряли в советском прошлом. Те, кто делал фильм, обосновались в Европе, по-европейски мыслят, по-европейски делают бизнес, смыслят в европейской конъюнктуре. Одним из трех продюсеров наряду с Лозницей и неким Андреем Михайловым является Кирилл Красовский, человек с характерной карьерой: родился в начале восьмидесятых в СССР, учился в Минском лингвистическом университете, в двадцать два года переехал в Германию, получил там кинообразование и основал в Берлине собственную продюсерскую фирму “Фактура фильм”, специализирующуюся на выпуске всяческого “зрива”. Монтировал фильм литовец Даниэлюс Коканаускис, выросший и сформировавшийся уже в условиях независимой Литвы, где СССР (и рикошетом - Россия) имеет имидж страны-оккупанта, мало чем отличающейся от нацистской Германии. Их глазами зритель и видит русское девятое мая в Берлине.
В фильме Лозницы людей нет - есть человеческая масса. Среди нее камера выискивает наиболее колоритные типажи. Вот байкеры из “Ночных волков”, непонятно как пробравшиеся в Берлин, несмотря на отказ в шенгенских визах. Вот молодой, очевидно пропутински настроенный чечен кадыровского толка, несколько комично отплясывающий лезгинку под русскую мелодию. Вот делегация сепаратистов из пророссийского Донбасса, воюющего против прозападной Украины. Вот еще какие-то мужчины и женщины с портретами Сталина. Кто они в глазах автора фильма? Живая иллюстрация российской политики и российского общества? Советская орда, которая никогда не интегрируется в демократическую Европу и потому всегда будет представлять для нее угрозу? Или же напротив просто люди, празднующие на свой лад окончание самой страшной из всех войн и желающие только мира, о чем некоторые из них прямо и говорят? Дай ответ, Лозница! Нет ответа. Лозница обходится без авторского комментария.
В фильме русские замкнуты в пространство сталинского мемориала, показываемого невыносимо долгими, псевдомногозначительными планами - других видов города нет. Стоит ли это понимать как метафору того, что нынешняя путинская Россия и эстетически, и духовно все более явно соединяется со сталинской эпохой?
Единственный драматургический прием фильма - это перебивка хроники торжества стоп-кадрами, на которых крупно показаны барельефы, украшающие памятники мемориала. На барельефах - вытесанные на мраморе фигуры советских людей, участников той войны: воинов-героев, тружеников тыла, павших и живых, оплакивающих павших. Что они означают в фильме? То, что зрителю взбредет в голову, то и обозначают.
Фильм заканчивается на примирительной ноте известной песней Окуджавы “Бери шинель, пошли домой”.
В финальных титрах в разделе “Благодарим за помощь” с удивлением обнаруживаю фамилии Антона Долина и Дмитрия Волчека. Они тоже участвовали в создании фильма? В чем состояла их помощь? В том, чтобы потом пиарить его “по своим каналам”?
Ну и что в итоге?
Немцы из жюри, как уже было сказано, увидели в фильме документ любви к человеку.
Русские (интеллигентные зрители из демократического лагеря) в Сахаровском центре, воздав должное смелости и честности режиссера, увидели прямо противоположное: отталкивающий портрет собственного народа, который везде одинаков - что на выезде в Берлине, что дома в России - и который уже ничто не исправит.
А что увидел я?
Я увидел лишенный мысли и души идеологический продукт, сделанный за немецкие деньги и на западный рынок, нужный культурной бюрократии, фестивалям, критикам и прочей киношной и околокиношной публике, но совершенно не нужный лично мне, не давший мне ничего. Конечно, пиши я рецензию для "Медузы", "Сноба" и прочей их прессы, я бы тоже растекся мыслию по древу и понаписал много чего умного, да еще с чувством, и про концепт, и про контекст, и про дискурс, но я пишу это для себя, как свободный человек, и потому высказываю не то, что нужно им, а то, что думаю сам.
Пока я писал этот текст, я узнал, что Лозница выдал еще три фильма на такие же монументальные темы: про музей Освенцима в наши дни, про сталинские показательные процессы тридцатых годов и про похороны Сталина. Два последних, насколько я понял, состоят практически полностью из хроники тех лет - в чем заслуга режиссера, кроме обычного монтажа и очевидного пафоса, я не понял.
Нет, в следующий раз я пойду в кино еще не скоро.
Нынешнее кино - мертво.

Ничего в России не меняется

"Мы выражаем свое негодование по поводу того, что у нас в России запрещают говорить правду, говорить, что народу живется у нас плохо. У нас запрещают писать в газетах о том, что всякие начальники грабят и обирают народ. У нас бьют нагайками студентов, которые заступаются за простой народ... У нас преследуют писателей, которые говорят правду и обличают начальство. Мы хотим и будем бороться против таких порядков».


Это не Егор Жуков и не московские процессы 2019 года. Это Россия 1901 года, протест общественности из-за того, что власти не позволили политически неблагонадежному Горькому появиться в Москве. Суть инцидента: автор "Буревестника", как бы Солженицын того времени, ехал из Нижнего Новгорода на лечение в Ялту с пересадкой в Москве. Там он должен был пробыть от утреннего до вечернего поезда почти целый день. Чтобы не допустить революционно настроенного писателя в столицу, он был по распоряжению полиции снят с поезда еще на подъезде к Москве и отправлен в Подольск. Там ради него специально сделал остановку поезд, шедший в Крым.
Инцидент стал мгновенно известен в Москве. В Подольск, на выручку, Горькому приехали Шаляпин, Бунин, Леонид Андреев, журналисты. В лучшем ресторане Подольска они коротали время до прибытия крымского поезда и делали политические заявления.

Ничего в России не меняется.

Культурный дискурс как смесь блатного мира и психбольницы

Историк-любитель Понасенков театральным голосом и с театральной жестикуляцией клеймит коллегу-профессора, убийцу и случайно своего научного оппонента, не забывая при этом в своей речи многократно упоминать свою книгу о Наполеоне, реклама которой фактически и является сутью его выступления. В Пен-клубе писатель Евгений Попов обвиняет директора этой организации, бежавшего с крупной суммы казенных денег. За хищение средств из бюджета своего театра судят режиссера Серебренникова. Из Фонда кино пропали 30 миллионов рублей, выделенных на съемку фильмов, которые так и не были сняты. От профессора Гусейнова за его невинное и несущественное высказывание о русском языке руководители его университета требуют, будто от Галилея, публичного покаяния и отречения, а народ готов его линчевать. Это только некоторые скандалы, попавшие в прессу. А не крупные, не попавшие в прессу? Можно ли говорить о нормальном "культурном дискурсе" в России или он подчиняется законам смеси блатного мира и психбольницы?

Памятник Зовущему. К Тридцатилетию Берлинской стены



Эта статуя "Зовущего" работы скульптора Герхарда Маркса стоит у Бранденбургских ворот в Берлине. На западной стороне. В те годы, когда у Бранденбургских ворот проходила Стена, скульптура, обращенная лицом с Восточному Берлину, была исполнена большого символического значения. Ее можно было трактовать и как глас вопиющего в пустыне, и как попытку докричаться до властей ГДР и СССР: "Снесите эту Стену, эту чудовищное сооружение! Мы здесь на Западе такие же люди, как и вы, почему мы не можем быть вместе? Кому от этого хорошо? Ведь всем же плохо!"

С восточной стороны у Бранденбургских ворот во времена ГДР никаких скульптур не было. Имелся барьер в полукилометре от Стены, за которым начиналась соответствующим образом обозначенная погранзона. Зайти на нее было равносильно преступлению. Но из-за барьера можно было увидеть не только Бранденбургские ворота, на которых развевались флаги ГДР и СССР, но также и достаточно близко здание Рейхстага по ту сторону Стену. На здании Рейхстага реяли два флага: флаг ФРГ и флаг Европы. Это был тот самый случай, когда "видит око, да зуб неймет".





Стоя у Бранденбургских ворот на гэдэровской стороне в дразнящей близи от Западного Берлина, я не испытывал большого сочувствия к немцам из-за их разделенной страны и разделенной бывшей имперской столицы. Они сами заслужили свою стену, развязяв и проиграв ужаснейшую из войн, унесшую шестьдесят миллионов человеческих жизней. Но мне было жаль нас, простых советских, включая меня самого. Впрочем, "жаль" слишком слабое слово. Как советский гражданин я испытывал беспомощную ярость, отчетливо ощущал свое рабство, унижение, оносительность нашей победы в минувшей войне. "Почему же я с моим советским паспортом не могу пойти в Западный Берлин, а любой человек с западным паспортом может?", думал я, стоя у Бранденбургских ворот на гэдэровской стороне. " Я, советский человек, офицер запаса, которому на политзанятиях промывали мозги о великой победе, которого с детского сада воспитывали патриотом и солдатом, не могу постоять на ступенях поверженного нами рейхстага, не могу поклониться могилам наших солдат в Тиргартене в паре сотен метров отсюда. Какие же мы, к черту, победители, если в фактически оккупированом нами городе, где стоит наша огромная армейская группировка, мы, советские, не смеем выйти за стену, охраняемую солдатами проигравшей стороны?"

Мне так и хотелось показать немцам-пограничникам, сторожившим Стену, мой советский паспорт и сказать им: “Вы мне тут не указ! Вы окупированная нами страна!” Но... задерживаться у границы слишком долго не стоило. Это могло показаться подозрительным, и штазисты могли забрать "для выяснения личности".

Гэдэровские солдаты почти ничем не отличались от солдат вермахта. Та же форма, те же сапоги, тот же прусский печатающий шаг, те же лающие команды, та же беспощадность к врагу и та же готовность убивать. Они и убивали тех, кто пытался бежать через Стену.

Берлинская стена обозначалась в официальном гээдэровском и советском лексиконе как “антифашистский оборонительный вал”, но это была чистейшая тюремная стена. Нами созданная - и для наших пленников, и для нас самих. Впрочем, наши гэдээровские пленники были более свободны, чем мы. Достигнув пенсионного возраста после шестидесяти лет, они могли ехать в любую страну мира на сколько угодно, восточные немцы могли беспрепятственно смотреть западное телевидение на родном языке - мы в СССР были от рождения до смерти отрезаны от остального мира.

В СССР уже вовсю шла перестройка, когда в июле 1987 года “золотое перо” советской международной журналистики Мэлор Стуруа разразился в газете “Известия” очерком о Бранденбургских воротах, в котором объяснял необходимость существования Берлинской Стены. Западный Берлин - город-вольница, имевший официальный статус "открытого", то есть для посещения его никому не требовалось никакой визы, населенный богемой, писателями, художниками, актерами (здесь жили и Гюнтер Грасс, и Макс Фриш, и Дэвид Боуи и прочие знаменитости), анархистами, политическими беженцами, пацифистами (в отличие от ФРГ в Западном Берлине не существовало воинской повинности, а также так называемого "полицейского часа", т.е.предписанного законом часа закрытия ресторанов), город роскошных магазинов на легендарной Курфюрстендамм, интереснейших музеев и театров, город, в котором имелись лучший в мире симфонический оркестр под руководством величайшего дирижера Герберта фон Караяна и лучший в мире зоопарк, город, в котором в 1968 году происходила студенческая революция, приведшая к демократизации Западной Европы, город, бургомистром которого был Вилли Брандт, начавший позднее в должности немецкого канцлера политику разрядки с Восточной Европой, так вот этот великий, свободный и гуманный город был представлен Стуруа самым зловещим образом:

"Богиня Мира венчает Бранденбургские ворота, но нет мира на подступах к ним. Они, как магнит, притягивают к себе врагов социализма, врагов германского рабоче-крестьянского государства. В Западном Берлине свили себе гнезда свыше семидесяти реваншистских и неофашистских организаций, свыше восьмидесяти шпионских и террористических центров. Девять радиостанций и шесть телевизионных занимаются подстрекательской деятельностью, сеют слухи и панику. Скоро к ним присоединится еще одна телестанция, мощность которой будет в пять раз превосходить все остальные вместе взятые. Процветает похищение граждан, и федеральный конституционный суд ФРГ в Карлсруэ освящает его. Пограничные провокации, попытки проникнуть на территорию ГДР предпринимаются при попустительстве, а иногда и при прямом участии западноберлинской полиции. Специальные подразделения американских войск и секретные службы НАТО ведут электронный шпионаж."


Когда вслед за Берлинской стеной пал и Советский Союз, Стуруа, перебравшийся в Америку, мгновенно "прозрел" и стал оттуда писать все тем же "золотым пером" для сверхдемократичного "Московского комсомольца" - теперь уже о звериной сущности коммунизма и о прелестях западной демократии. Вчера о Берлинской стене как символе коммунистической тирании написал в "Независимой газете" Леонид Млечин, в советское время тоже набивший руку на борьбе с буржуазной идеологией. А днем раньше в той же газете на ту же тему и в тех же тонах написала его мама - Ирина Млечина, которая была замужем за Виталием Сырокомским, замглавного редактора "Литературной газеты", крупным бойцом советского идеологического фронта, и сама боролась в качестве литературоведа с буржуазной эстетикой.

Самое удивительное во всей истории, что Зовущему удалось докричаться! И Стена пала, будто он произнес заветные слова, разрушившие царство злого волшебника! Эти магические слова, принадлежащие великому флорентийскому поэту Петрарке, выбиты на памятнике. Они предельно просты: "Я иду и кричу - мир, мир, мир!" Но Злому волшебнику на них ответить нечего.