Зимой в Афинах

Путеводители не советуют туристам посещать Афины в январе. Там это самый холодный и дождливый месяц. Я лечу в Афины уже на следующий день после Нового года. Для меня несезон - лучшее время для поездок, особенно в жаркие страны. Дождь и холод мне всегда предпочтительнее изнуряющего солнцепека и жары. В несезон аэропорты и вокзалы относительно пусты, в музеях, кафе ни толп, ни очередей, на улицах меньше машин и вообще везде все проще, спокойнее, чище. И дешевле. На многие услуги и товары, включая музейные билеты, предоставляются сезонные скидки, в пустующих отелях номера сдаются за полцены, аренда машины стоит копейки. А что до погоды - это в любое время года вопрос везения.
Вопреки предостережениям путеводителей с погодой мне в Афинах везет. Из проведенной мною там недели только один день с утра до вечера шел противный дождь при температуре плюс четыре, от которого я спасался с пользой для себя в теплых уютных музеях.
Январь в греческой столице напоминает московский апрель. Или даже май. В ясный день солнце припекает настолько, что снимаешь с себя куртку. Парки, аллеи, окрестные горы утопают в зелени. Вдоль многих улиц растут мандариновые и апельсиновые деревья. Несмотря на зиму, они густо увешаны оранжевыми плодами - спелыми, сочными. Но деревья выполняют чисто декоративную функцию. Их плоды на вкус горькие. Поэтому их никто и не рвет.




Я впервые в Афинах. Мои представления об этом городе исчерпываются отзывами побывавших там знакомых, если не считать почти забытые школьные уроки по истории древней Греции, лекции по античной литературе на первом курсе филфака и “греческие залы” разных музеев, рассказывающие однако о том, что было несколько тысяч лет назад, а не сегодня.
“В Афинах больше одного-двух дней делать нечего и смотреть, кроме Акрополя, не на что”, сообщил один приятель. Другой убеждал, что за исключением все того же Акрополя и туристическо-ресторанного квартала со странным для русского уха названием Плака Афины безлики в архитектурном отношении и производят депрессивное впечатление: город застроен преимущественно современными серыми блочными пятиэтажками, которые к тому же сплошь измалеваны граффити и пребывают в плачевном состоянии.
Из мировых новостей я знал, что пребывает в плачевном состоянии вся Греция. Государственная казна пуста, экономика не работает, промышленность технически отстала от мирового уровня, катастрофически обнищавшее население находится на грани социального взрыва и роется в поисках еды по помойкам, правительства, не имеющие реального плана выхода из кризиса, отправляются в отставку одно за другим, и единственное, что еще как-то удерживает Грецию на плаву - это финансовая помощь международных банков и промышленных групп, фактически диктующих греческому правительству свои условия и наживающихся на греческом кризисе. Вдобавок ко всем этим бедам Греция наводнена сотнями тысяч беженцев, приплывающих по Средиземному морю из Северной Африки на лодках через Турцию и еще больше осложняющих обстановку в стране, которая перестала соответствовать критериям Евросоюза и может быть исключена из этой организации. В одном только прошлом году из Турции в Грецию перебралось 75 тысяч беженцев.




Дорога из аэропорта через предместья и окраину в центр города, где я по интернету снял недорогую маленькую квартирку, вгоняет в тоску - впрочем, дорога между аэропортом и городом везде на свете самая безрадостная часть пути. По обе стороны улицы тянутся одинаковые невысокие панельные дома, сплошь исписанные, местами до второго-третьего этажа, граффити. Этим специфическим искусством измалеваны также и мосты, фонари, рекламные щиты, дорожные знаки, автомобили, вообще чуть ли не все поверхности, до которых может добраться человеческая рука. Я не понимаю ни греческих слов, ни значения изображений, но и без знания языка прочитываю на каждом метре в надписях ярость и отчаяние молодого поколения, лишенного перспектив и зовущего к революции, которая пока что выражается лишь в бессмысленном уличном вандализме. В политическом отношении в Греции одинаково широко распространены как леворадикальные, так и профашистские настроения. Многие тоскуют о сильном лидере и ностальгически вспоминают военную диктатуру так называемых “черных полковников”, царившую в стране с 1967 по 1973 год. Словоохотливый таксист-грек на бойком английском тоже ругает все и вся: и коррумпированных греческих политиков, и бездарный Европейский союз, и Афины, и переполняющих город беженцев, среди которых, по его утверждению, преобладают вовсе не африканцы, а пакистанцы.






Но вот я наконец “дома”. Чистый подъезд с лифтом и зеркалами вызывает приятное удивление. Вопреки моим опасениям малогабаритная квартирка в городе социального неблагополучия оказывается тоже опрятной, уютной, с современным дизайном и укомплектованной всей необходимой новой бытовой техникой. Миловидная хозяйка квартиры, тридцатилетняя стройная блондинка в обтягивающих брюках, от которой я получаю ключи, тоже вызывает легкое удивление своим внешним несоответствием стереотипу гречанки. У нее русское или украинское, во всяком случае явно славянское лицо, но главное - тот специфический взгляд, в котором безошибочно угадывается советско-постсоветский соотечественник, как бы он ни был одет и в какой бы антураж ни был помещен. Английского она почти не знает, передавая ключи от квартиры, поясняет в основном жестами, где что лежит и как чем пользоваться. “Are you russian?”, не удержавшись, спрашиваю я. “No, i am greek”, отвечает она, чему я верю с трудом, зная, что Греция, почти как Израиль, - одна из главных стран эмиграции для людей из бывшего СССР. Русские за границей не очень охотно вступают в контакт друг с другом.
Дом, в котором я поселился, расположен хоть и в центре, но как бы на самой его границе. Держа по навигатору курс на Акрополь, оправляюсь осваивать еще совершенно незнакомый мне и отнюдь не античный город. Я иду по почти безлюдной улице, вижу перед собой обшарпанные, брошенные и уже развалившиеся здания, тут и там явно давно и уже навсегда закрывшиеся магазинчики и лавки. На перекрестке у светофора несколько африканцев и индусов, вооруженных швабрами и ведрами с водой, кидаются к останавливающимся на красных свет машинам и в считанные секунды к неудовольствию водителей моют лобовые стекла, выклянчивая деньги за свою непрошенную услугу.






На тротуаре, в нише какого-то дома, хоть как-то защищающей от непогоды, обосновались со своими пожитками несколько бездомных. Спустя несколько метров еще одна группа бездомных - не то цыгане, не то албанцы или румыны.
Захожу в первую попавшуюся церковь. Православную и довольно крупную. Ее архитектура и растущая рядом пальма делают ее совсем непохожей на церкви в России. Только сейчас вспоминаю, что Греция - фактически единственная православная страна в западном католически-протестантском мире, но ее православие, как и православие в восточноевропейских странах - Румынии, Сербии, Болгарии - сильно отличается от русского.







Православие в России веками враждебно и католицизму, и лютеранству, и вообще всей западной цивилизации, а Греция всегда сознавала себя частью Запада и западной культуры. В девятнадцатом веке ее королями были немец Отто Баварский, а затем датчанин Георг Первый. Если Англия и Франция воевали с Россией, то Греции они оказывали военную и экономическую помощь в ее борьбе с заклятым врагом - Османской империей. Английский гений, поэт лорд Байрон погиб в Греции в 1824 году, участвуя в восстании греков против турецкой оккупации. Англия подарила Греции Ионические острова. Поселившийся в Афинах немец Генрих Шлиман связал свою жизнь с Грецией, открыв микенскую культуру и откопав легендарную Трою. Правда, те же англичане, французы и немцы вывезли из Греции чуть ли не все самые ценные античные статуи, амфоры, украшения и поместили их в своих музеях. Венеру Милосскую и Нику Самофракийскую вы увидите в Лувре, скульптуры Парфенона стоят в Британском музее, а в Берлин полностью перенесен гигантский Пергамский алтарь. О “реституции” никто, понятно, и не заикается.
Греция хоть и западная страна, но человеку, поездившему по Европе, одного взгляда на улицу достаточно, чтобы убедиться в практической разнице между православным и католически-протестантским менталитетами. Конечно, любые сравнения и обобщения условны и уязвимы, на любой пример можно найти десять других, доказывающих обратное, и тем не менее для православных стран в большей степени, нежели ддя католически-протестантских, характерны безалаберность, бедность, замедленный темп жизни, неряшливый облик городов, нечеткая геометрия улиц, безразличие к грязи, мусору, поломкам. Отчего так? Вероятно оттого, что православие исторически берет свое начало в Византии, а Византия - это Восток/Юг, Средиземноморье, теплый климат, лень, созерцательность, фатализм, упование на милость неба и царя, а не на закон и собственные силы, примат эмоций над логикой.





За поворотом какой-то улицы между домами вдруг открывается вид на длинную скалистую гору, на которой расположен внушительных размеров античный храм с колоннами, будто парящий над городом. Акрополь! А храм - ну, конечно же, тысячу раз виденный на фотографиях и картинах Парфенон.. Исток европейской цивилизации. Священные камни Европы, как их называл Достоевский, убежденный, что русским они дороже, чем самим европейцам.



Достоевский со свойственной ему сентиментальной экзальтацией был готов пасть на землю и целовать “осколки святых чудес”, плакать над ними, ощущая, что за ними стоят чьи-то жизни, чья-то “страстная вера в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и в свою науку”. Немецкий поэт 17-го века Мартин Опиц смотрел на греческие руины куда более спокойно и, словно пожимая плечами, вопрошал, а чем тут, собственно, восторгаться?
Погибла Греция, в ничтожестве пропала.
Война сей гордый край пришибла, истрепала.
Есть слава, счастья — нет, хоть драгоценный прах
Прекрасной Греции народы чтут в веках.
Да что! Что пользы им в том поклоненье громком -
Руинам прошлых лет, безжизненным обломкам?!

Посещение территории Акрополя и посвященного ему музея - огромного современного здания из стекла и бетона в стиле наиновейших архитектурных решений и напичканного мультимедийной техникой - запланировано у меня на завтра. При всем почтении к античности для меня это однако не более чем обязательный пункт туристской программы. Я не ставлю перед собой образовательных целей. Штудировать пояснительные таблички в музеях, запоминать имена и даты - зачем? Для изучения древнегреческой истории и культуры (если уж возникло такое желание во второй половине жизни) в Афины вовсе не обязательно ехать - достаточно книг, которые можно читать и дома, и “греческих залов”, которые есть в Эрмитаже, Пушкинском музее, а также в музеях других стран.


Тюрьма, где по легенде содержался Сократ перед казнью


“Я знаю, что ничего не знаю, но другие не знают и этого”, говорил Сократ, живший в этом городе и казненный им. Тюрьма, где он провел свои последние дни перед казнью, является, как я вычитал в интернете, одной из главных туристических достопримечательностей Афин. Надо будет ее посмотреть.



Я нахожусь в Афинах не столько чтобы узнавать, сколько чувствовать. В путешествиях я вообще предпочитаю смотреть на вещи импрессионистическими глазами. Путешествия для меня сродни чтению. Всех книг на свете не перечтешь и всего того, что в них написано, не упомнишь, но - от одной книги в памяти осталась какая-то мысль, от другой - какая-то сцена, от третьей - какой-то образ, от четвертой - какая-то фраза, от пятой - какой-то факт, и так вот наполняется знаниями твоя голова, оттачивается твой ум, облагораживается душа, складывается твое гуманитарное образование, отличающее тебя от полного невежды.
Так же и с путешествиями. Всех мест на Земле не посетишь и во все увиденное не вникнешь, но - в каком-то музее запомнится какая-то картина, в другом - какое-то ощущение, в третьем месте поразишься какому-то виду, в четвертом узнаешь о каком-то событии, в пятом попадешь в какую-то ситуацию, в шестом съешь что-то новое - и вот ты уже расширил свой кругозор, чуточку поумнел, стал более опытен, можешь сравнивать одно с другим, и твою память, то есть твой внутренний мир, заполняет не серая пустота, а огромный красочный мир.
Главное место в моих туристских поездках, как и у большинства людей, занимает знакомство с достопримечательностями. Но с ними есть одна фатальная проблема: в эпоху сверхмобильности человечества (следствия того, что в целом люди стали жить богаче, здоровее, дольше, чем когда-либо во всей своей истории) достопримечательности сделались общедоступны и оттого сильно обесценились, во многом потеряли свою вожделенность, сакральность. Чем известней достопримечательности, тем, как правило, большее они разочаровывают. Египетские пирамиды, парижская Эйфелева башня, римский Колизей, стамбульская Хагия София, амстердамский музей Ван Гога, нью-йоркский Эмпайр-стейтс-билдинг, музеи Ватикана, петербургский Эрмитаж, иерусалимская Виа Делороса, португальская Синтра, пизанская башня и т.д - из больших и маленьких чудес света они превратились в банальные объекты туриндустрии с огромными очередями в кассы, высокими ценами на все, рамками металлодетекторов, (бесполезными) работниками секьюрити, массой торговцев всяким барахлом и толпами в основном безразличных, уже уставших от путешествия людей со всего света, среди которых немало детей, включая грудных младенцев в колясках, которых по новой моде родители повсюду таскают за собой. Лично мне хочется как можно скорее бежать из таких мест, с облегчением отметив для себя, что я это посмотрел, не стал жертвой теракта и теперь имею право говорить “и я тем был”.





Признаюсь, иногда дорога к достопримечательностям обладает для меня ничуть не меньшей, а то и большей познавательной, образовательной и эмоциональной ценностью, чем они сами. Музеи рассказывают остановившуюся, мёртвую, уже не меняющуюся жизнь - живую жизнь рассказывают улицы, магазины, кафе с их бесконечными человеческими типажами и непредсказуемыми, почти театральными сценками. Обожаю передвигаться по незнакомому городу пешком. Общественным транспортом пользуюсь лишь в самых в крайних случаях, но и он доставляет мне удовольствие. Только так можно слиться с городом и его жителями, погрузиться в него, раствориться в нем, стать его атомом, услышать его звуки, почувствовать его запахи. Это то единственное, чего не может дать интернет. Все остальное - любую информацию, любые фото и видео - в избытке найдешь в гугле и ютубе.



Но вот я и в самом центре Афин, на знаменитой площади Монастираки. Город неожиданно становится людным, энергичным, деловым и одновременно беззаботным, праздничным, пестрым.



Взгляд притягивает древняя похожая на склеп низенькая церквушка, должно быть, и давшая название площади, но не она тут определяет атмосферу, а современная круговерть - толпы туристов, кафешки, магазины, продавцы жареной кукурузы, бубликов, каштанов, станция метро - один из основных афинских пересадочных узлов с бесконечно втекающими-вытекающими потоками людей.
Аккуратная, видимо недавно починенная, булыжная мостовая, начинающаяся за площадью, ведет к Акрополю. По обеим ее сторонам расположились возле своих стендов торговцы, предлагающие статуэтки древнегреческих богов и героев, бусы, туники, специи и прочий сувенирный хлам.






То тут, то там видны античные развалины - какие-то колонны, остатки стен, фрагменты каменных сооружений -, которые воображение подобно компьютерной симуляции тотчас населяет людьми в тогах и с лицами философов.





На туристических указателях читаешь слова из лексикона образованного человека - ареопаг, одеон, агора -, и к своему некоторому стыду силишься вспомнить, что они означают. Ближе ко входу в Акропроль, где больше всего народу, дают свои представления уличные музыканты, акробаты, фокусники. Здесь же бродят и нищие, тоже своего рода актеры, изображающие страдание и театрально протягивающие руку с бумажным стаканчиком в надежде на свой “гонорар”.




Огромные автобусы один за другим привозят партии туристов, выстраивающихся затем в длиннющую, медленно движущуюся очередь в кассу.
Акрополь, наверное, главный археологический памятник и главная национальная святыня Греции. Но сколько же здесь уже длится реставрация? Лет пятьдесят? Сто? Двести? Кажется, Парфенон, как и другие объекты Акрополя, стоят в строительных лесах вечно. “Вот бы Собянина сюда”, думаю я про себя со смехом. “Он бы нагнал бригады таджиков, и уже через полгода Акрополь был не то что как новый, а лучше нового!”





Пройдя мимо Акрополя, попадаю на широкий проспект с оживленным автомобильным движением. Через дорогу вижу еще один архитектурный заповедник - несколько торчащих из травы мраморных колон и фрагмент портика: все, что осталось от некогда самого большого в Древней Греции храма Зевса Олимпийского, как мне удается узнать при помощи гугл мапс и википедии в моем смартфоне.



За ним расположен олимпийский стадион, тот самый, на котором состоялись самые первые олимпийские игры, но это уже не руины: античный стадион восстановлен и сегодня действует и как музей, и как спортивная арена.





Проспект выводит меня к парламенту, расположенному в здании бывшего королевского дворца на главной афинской площади Синтагме. Огромная площадь представляет собой сквер с фонтаном.



Перед зданием парламента - монумент: могила Неизвестного солдата, погибшего за свободу Греции. Толпа туристов ждет ежечасной церемонии смены почетного караула. Несмотря на все высокое патетическое значение ритуала, он напоминает скорее клоунское представление. Трудно смотреть без улыбки на то, как три рослых солдата с карабинам и суровыми лицами, одетые в красные шапочки, белые юбочки, белые чулки и огромные башмаки с пумпонами, комически топая и выбрасывая ноги, вступают в пространство мемориала, после чего двое из них становятся в караульные будки на место отдежуривших товарищей, которых уводит за собой разводящий. Разлегшийся рядом с караульной будкой бездомный пес окончательно лишает церемонию воинской торжественности, хотя я, конечно, понимаю, что и костюмы, и шаг почетного караула - это дань исторической традиции, к которой каждый культурный человек должен относиться с уважением.










Перейдя через Синтагму, я попадаю в лабиринт старых узких улочек. Большинство из них пешеходные. Это чисто туристская зона. Какие-то улицы преимущественно торговые - заняты бутиками, ювелирными и сувенирными лавками. Другие - ресторанные: на сотни и сотни метров тянутся сплошной линией таверны, бары, кафе. Толпы беззаботных и хорошо одетых людей.





Слышны основные языки мира, сплошь и рядом улавливаешь русскую речь. Много молодежи. Несмотря на ранний вечер почти все рестораны уже набиты битком. В каких-то тавернах выступают музыканты, исполняющие греческую музыку. Милый туристский китч.



Стемнело, и город зажигается волшебным светом. Ярко освещен Акрополь и другие архитектурные чудеса. Нигде в мире я не видел уличного освещения, сделанного с таким вкусом, как в Афинах.


Я нахожусь в Афинах всего один день и уже полюбил этот город.
На завтра у меня намечен выезд в портовый город Пирей, фактически сросшийся с Афинами, а потом я отправляюсь в город Дельфы, где находился знаменитый дельфийский оракул, но об этом я напишу как-нибудь в другой раз.

НОВЫЙ КЛАДБИЩЕНСКИЙ ТРЕНД

В Германии люди отказываются от традиционных могил, надгробных камней, памятников, плит, цветников и т.д. На кладбище теперь закапывают урну с прахом просто на специально отведенной для этого лужайке безо всякой таблички и фотографии: человек как бы безымянно растворяется вновь в земле. Родственники и друзья покойного, приходящие затем проведать условную могилу, кладут цветы куда-то на краю лужайки.
Продиктована это новая тенденция чисто экономическими, практическими соображениями: во-первых не надо тратиться на памятник, а во-вторых не надо ухаживать за могилой. Все эти помпезные мраморные саркофаги, памятники авторской работы остались в прошлом. Но думаю, за этим стоят не столько соображения экономии, сколько общее очерствление людей, безразличие к человеческой жизни, инфляция смерти.

ДЕНЬ ПАМЯТИ ЖЕРТВ ХОЛКОСТА. ОТКУДА ВЗЯЛАСЬ ЦИФРА О ШЕСТИ МИЛЛИОНАХ УБИТЫХ ЕВРЕЕВ?

Этого чистенького, хорошо одетого старичка с добродушным интеллигентным лицом не то писателя, не то университетского преподавателя, не то ученого я встретил на одной исторической выставке в московском Манеже. До моего слуха долетело, как он объяснял молодому человеку и его девушке, почему холокост - выдумка евреев. Не знаю, почему он заговорил о холокосте на выставке, посвященной совершенно другой теме и другому историческому периоду, но было очевидно, что старичок, возможно одинокий человек, ищущий общения, с молодыми людьми не знаком и сам навязал им эту, судя по их смущенным лицам, не очень понятную и приятную лекцию, которую они слушали лишь из вежливости и уважения к его сединам. Я подошел поближе и включил телефон на запись.

Интеллигентный старичок - возможно, действительно ученый-математик -, улыбаясь, авторитетно объяснял на основе каких-то формул, почему нацисты технически не могли убить шесть миллионов евреев. Как если бы речь шла о каком-нибудь школьном опыте по физике, он соотносил площадь человеческого тела с объемом камер крематориев и температурой горения женских волос и выводил из этого цифры погибших, получавшиеся значительно меньше общеизвестных официальных.

- Я подсчитал, - говорил он, - что чтобы сжечь шесть миллионов женщин, надо минимум сто лет, а война шла всего четыре года. Реальная цифра убитых евреев - миллион, от силы миллион сто тысяч, но уж никак не шесть. Евреи искажают историю, но трогать их нельзя.

Еще интеллигентный старичок утверждал, что неправильно употребляется само слово холокст, якобы изначально означавшее добровольное самосожжение евреев во имя бога Авраама, и это звучало как бы намеком на то, что возможно евреи добровольно шли в печи Освенцима к качестве жертвоприношения своему богу.

Это был, несмотря на почтенную внешность, откровенный нацист-антисемит, оперировавший классическими “доводами” отрицателей холокоста. Заметив, что я его снимаю, он стушевался и спросил, кто я такой, зачем снимаю его. Я ответил, что нахожу его слова очень интересными, и попросил повторить их для дальнейшего распространения через ютуб, после чего старичок быстро испарился.
Я не выкладываю здесь эту запись только потому, что недавно в России был принят закон, запрещающий публиковать фото и видео людей без их согласия. Не исключаю того, что этот старичок весьма известная фигура в соответствующих кругах.

Во многих странах отрицание холокоста считается уголовным преступлением. Но уголовная статья, как и пафос официальных речей, не аргумент.

Сегодня по немецкому радио я услышал короткую, но дельную заметку о том, откуда взялась цифра шести миллионов жертв холокоста и насколько она научно состоятельна.

Автор заметки Габор Пал сообщает, что существует несколько методик подсчета евреев, убитых нацистами, и все они примерно сходятся на цифре в шесть миллионов: четыре миллиона из них были уничтожены в концлагерях, а два в ходе истребительных акций прежде всего на советской территории. Основной источник этих данных
- списки, которые вели прежде всего сами нацисты, статистика, которую клал на стол своим начальникам “бухгалтер смерти” Адольф Эйхман. Примерно те же цифры фигурировали в отчетах гестапо. В 1944 году нацистская пресса рапортовала о том, что пять миллионов евреев “обезврежены”. И это было еще за год до окончания войны. Можно, конечно, усомниться в достоверности данных, исходивших от нацистских палачей, которые вполне могли заниматься приписками для улучшения отчетности. Но помимо нацистской статистики есть и другие источники. Согласно данным загсов, регистрировавших вероисповедание, до войны в Европе жило 11 миллионов евреев. Из той же цифры исходили организаторы холокоста на Ванзейской конференции в январе 1942 года. Согласно послевоенной переписи населения выяснилось, что пять миллионов евреев сумели уцелеть во время войны. Таким образом, имелось 11 миллионов, осталось 5 миллионов, значит, убыло шесть.

Такой порядок цифр подтвердился в 1991 году, когда после падения Берлинской стены в Германии было предпринято самое крупное научное исследование для установления истины в этом вопросе. Под руководством историка профессора Вольфганга Бенца были проанализированы переписи населения не только в западно-, но и в восточноевропейских странах. Бенц высчитал, что было убито как минимум 5,3 миллиона евреев, и это лишь документально подтвержденные случаи. В статистику холокоста не попало большое число жертв из-за того, что кто-то, как, например, на оккупированной советской территории, не имел прописки, а кто-то до войны не считался евреем, но был признан немцами евреем на основании нюрнбергских расовых законов. Вольфганг Бенц оценивает число таких случаев в 800 тысяч и приходит к итоговой цифре в 6,1 миллиона. Поскольку данные всех этих различных источников и методик имеют примерно одинаковый порядок цифр, то округленное число в шесть миллионов можно считать не только символическим, но и достаточно точным, заключает Габор Пал.

И мне нечего к этому добавить.

БЛЕСК И НИЩЕТА СОЦ-АРТА

Побывал на выступлении художника Виталия Комара, того самого, который в семидесятые годы вместе с Александром Меламидом изобрел направление "соц-арта", т.е. смешение сюр- и соцреализма. В те времена этот как бы пародийный метод вызывал не пресловутый "смех сквозь слезы", а улыбку сквозь ужас и наводил на горькие и весьма глубокие размышления о природе государства, созданного Лениным-Сталиным.



В СССР Комар и Меламид, получившие академическое образование в Строгановском училище, участвовали в диссидентских запрещенных и полузапрещенных выставках, в том числе и в знаменитой “бульдозерной выставке” 1974 года.



источник: https://hb.bizmrg.com/raan/V/000001409/V1409/000f3881-bdff-40b4-994f-5332d97b49db-800px.jpg


В 1977 году, убедившись в бесперспективности своего творческого пути в Советском Союзе, они эмигрировали в Израиль, оттуда перебрались в США, где уже в начале восьмидесятых обратили на себя внимание своими работами в жанре идеологического, главным образом, антисоветского, антисталинского эпатажа, были приняты американским арт-истэблишментом во главе с самим Энди Уорхолом и вскоре добились мирового признания. Их картины висят в крупнейших музеях мира, включая нью-йоркский “Метрополитен”, выставлялись в парижском Лувре, приобретены многими авторитетными частными коллекционерами. Особенный фурор произведения Комара и Меламида вызывали в СССР в период горбачевской перестройки и в России в первые постсоветские ельцинские годы.
Во второй половине девяностых годов, когда в условиях новой мировой политической реальности антисоветско-антисталинская тема потеряла свою остроту, художники признали соц-арт исчерпавшим себя и стали изобретать новые эпатажные “концепты”. В соавторы они взяли себе обезьяну и слона.




Обезьяна фотографировала, слон рисовал. От случайного нажатия лапой на спуск фотокамеры у обезьяны получались снимки, являвшиеся, по убеждению художников, яркими аутентичными произведениями искусства вне зависимости от их содержания и технического качества. Слон водил по листу бумаги хоботом, в котором была зажата кисть, обмакнутая в краску. Возникавшие таким образом узоры тоже таили в себе глубокий смысл и обнаруживали удивительную технику.




Еще одним важным объектом/субъектом искусства обоих концептуалистов являлась собака. На одном из вернисажей, как рассказал на своем выступлении Комар, у собаки случилось расстройство желудка и она обгадила всю выставку, что можно было при желании понимать и в переносном смысле - как критический перформанс.



В 2003 году творческий дуэт Комара и Меламида распался, каждый из художников начал свою индивидуальную карьеру. Меламид начал рисовать/фотографировать звезд американского хип-хопа, Комар тоже реализовывал какие-то концепты, правда, уже не вызывавшие прежнего резонанса.
Послушать выступление Комара, и сегодня сохраняющего ореол легенды, пришло человек сорок-пятьдесят - люди интеллигентного вида и преимущественно среднего и пожилого возраста, которые очевидно в начале перестройки зачитывались коротичевским “Огоньком” и яковлевскими “Московскими новостями”, одними из первых написавших о Комаре и Меламиде.



В свои 76 лет не лысый и не слишком седой Комар выглядит моложе своего возраста и полон энергии. В нем, вкусившем мировой славы и больших денег, есть что-то от гуру и от поп-звезды. Его выступление трудно назвать докладом или лекцией. У традиционного доклада должна быть внятно заявленная тема, последовательно развиваемая в тезисах и подводящая к заключительной обобщающей мысли. Ничего этого в выступлении Комара нет. Оно являет собой довольно бессистемную демонстрацию слайдов, сопровождаемую соответствующими пояснениями мэтра, его воспоминаниями из жизни и несколько путанными рассуждения о теории и практике искусства.
“Нужно было как-то жить, начать какой-то бизнес, причем желательно вне конкуренции, такой бизнес, которым мало кто занимается”, рассказывает Комар о своих первых эмигрантских годах на Западе. - “Деньги не делают человека счастливым, но они помогают легче переносить несчастья. Надо было как-то зарабатывать. Нам было трудно продолжать тот образ жизни, который мы могли позволить себе в Москве, где были практически бесплатные квартиры и так далее. В Америке, куда мы переехали, один бизнес был вне конкуренции: продажа и покупка человеческих душ”.
В рассказе Комара, как и в самом его творчестве, искренность и серьезность перемешаны с фиглярством и ерничеством, насмешкой над всем, в том числе и над самой публикой, и трудно понять, когда он делится сокровенным и когда держит фигу в кармане. Это не спонтанная импровизация. Почти все, что Комар сейчас рассказывает, он слово в слово говорил во многих других своих выступлениях, статьях и интервью, которые можно прочесть в интернете.
На экране в темном зале под хохоток публики один слайд сменяет другой.


Вот обезьяна в костюме и с допотопным фотоаппаратом на Красной площади на фоне храма Василия Блаженого в обществе обоих своих духовных наставников, вот рисующий слон, вот обгадившая вернисаж собака, вот Комар и Меламид в обществе королевы Тайланда, вот они еще совсем молодые на знаменитой бульдозерной выставке в Москве, вот их наиболее известные работы, среди которых чаще всего и во всевозможных образах и художественных стилях варьируется Сталин. На одной из работ кровавый советский тиран с мечом в руках стоит рядом с девочкой, которая, спустив с себя трусы, разглядывает на них менструальное пятно.



источник: https://avatars.mds.yandex.net/get-pdb/877347/7f5d993c-4729-401e-93fe-e47c2c473ce6/s1200?webp=false

В отличие от большинства сидящих в зале мне совсем не смешно, скорее скучно, местами гадко. Идея с “гениальными” рисующими/фотографирующими животными для иллюстрации тезиса о вырождении современного искусства и лживости арт-рынка банальна, была уже раньше использована в десятках пародий, начиная со знаменитого писуара Марселя Дюшана. Мне жалко животных, которых на потеху заставляли заниматься неестественным для них делом, обидно за людей, которых поставили на одну доску с животными, обидно за искусство, из которого умышленно и непонятно во имя чего художниками вытравлены три его основных принципа - истина, добро, красота. В маниакальной эксплуатации образа Сталина я вижу мазохисткое упоение фигурой вождя, шитую белыми нитками попытку придать себе значимости за счет как бы соединения с главнейшим историческим персонажем нашего времени, ну и, разумеется, упомянутый Комаром “бизнес, которым мало кто занимается”.
У идеологического искусства есть свои плюсы и минусы. Плюс состоит в том, что оно всегда востребовано, хорошо оплачивается и на какое-то время способно приобрести огромную аудиторию. Минус же тот, что оно быстро стареет и утрачивает всякую ценность. Кому сейчас, кроме историков и коллекционеров, интересны карикатуры на Наполеона или Николая Второго, памфлеты против Бисмарка или Черчилля, оды в честь Сталина?
Соц-арт зародился в эпоху заката советской идеологии как известный лишь узкой группке посвященных андерграундный эксперимент, но приобрел неожиданную для себя почти государственную политическую значимость в период горбачевской десталинизации. Для миллионов демократически настроенных людей в перестроечном СССР эпатажные свободолюбивые произведения Комара и Меламида, ломавшие советские стереотипы, были не только инструментом десакрализации тоталитарного сталинского прошлого, но также и своего рода ответом черносотенному обществу “Память”, “Союзу православных хоругвеносцев” и прочих организаций такого толка, выступавших за трансформацию советского режима в еще более суровый авторитарно- имперский, только с клерикальным духом.
Но время насмешек над советским окончательно прошло. Сейчас на дворе другая историческая пора. Сталин стал вновь самым популярным российским политическим деятелем, “живее всех живых”, за очернение советской официальной истории может грозить уголовная статья, а идеология страны вновь управляется из Кремля.
Аудитория из сорока интеллигентных пенсионеров, все еще мыслящих категориями перестройки, тепло принимает Комара, но они уже давно не делают погоду, являются таким же анахронизмом, как и сам Комар.
Реальность же вот какова. Новым министром культуры в России только что назначен человек глубоко православных убеждений и имеющий тесные связи с патриархией. По случаю этого назначения руководитель одного из ведущих московских театров написал: “Я надеюсь, что будет продолжена линия по принципиальному развороту культурной политики в сторону патриотизма, в сторону того, что не надо стесняться разговоров про идеологию, про смыслы и идеи».
Касательно же обезьяны вспоминается акция Союза православных хоругвеносцев в октябре 2007 года - похороны игрушечного орангутанга, символизировавшие похороны дарвинизма и атеизма. Хоругвеносцами был вбит обезьяне в грудь осиновый кол: “именно так в древности расправлялись с сатанинскими культами”, пояснил глава организации.
Не знаю, есть ли у Комара картины на тему православных хоругвеносцев или он ограничился советским периодом.

Тайминг!

Вот уже пятница, и эта неделя подошла к концу... И январь уже близится к концу. Скоро весна. Которая тоже пролетит, как один миг. И год уже почти прошел. А с ним и жизнь. Что же делать? Надо сформулировать вопрос иначе: что сейчас самое важное? Тайминг! Делать вовремя те вещи, которые потом будут уже неважны или невозможны - в связи с естественной утратой физической кондиции или по причине изменения каких-то политических, экономических и климатических реальностей.

Странный список - кто его составлял?

Как интересно! Впервые за сто лет решил заглянуть в свой Профиль в ЖЖ. В разделе под названием "Категории" у меня стоит следующее:

"История, криминал, образование, общество, политика, религия, финансы, знаменитости, игры, искусство, кино, литература, музыка, спорт, еда, животные, путешествия, медицина, авто, философия, семья, компьютеры, космос, россия, 18+, психология, лытдыбр, транспорт, архитектура".

То ли журнал живет своей жизнью, то ли за меня туда кто-то пишет. Если "Категории" означает сферу моих интересов, то меня решительно НЕ интересуют ни криминал, ни еда, ни компьютеры, ни 18+, ни авто, ни космос, короче, ничто из указанного в списке! И я не знаю, что означает лытдыбр.

"Холоп", "Крымский мост" - все одна хрень.

Посмотрел в интернете несколько секунд "Холопа" - на большее меня не хватило. Не понимаю, чем этот фильм, собравший в прокате два миллиарда рублей, принципиально отличается от скандально провалившегося "Крымского моста"? Тот же убогий уровень диалогов, та же чудовищная игра исполнителей ролей, те же актерские типажи.

Еще одна перевернутая страница. Советское альтернативное искусство сегодняшними глазами

Совершенно не воспринимаю больше советское, так сказать, альтернативное искусство семидесятых годов - вещи, казавшиеся тогда гениальными, эпохальными, открывавшие на многое глаза, считавшиеся, да и бывшие иногда на самом деле, актом геройства. Хорошо помню счастье тех лет прочесть одолженную на ночь диссидентскую книгу, переписать с чьего-то магнитофона на свой песни Галича, посмотреть шедший третьим экраном или вовсе запрещенный к показу фильм какого-нибудь Тарковского, попасть на спектакль в Театр на Таганке или на выставку нонконформистов в Московском Горкоме художников-графиков.

Но что это сегодня? Спустя пятьдесят лет, в совершенно другую историческую эпоху, почти ничего из этого не сохранило ореол былой значительности, художественной и идейной ценности, гражданский непокорности. Что-то (как, например, Бродский, Высоцкий, Тарковский) сделалось из оппозиционного глубоко официальным, государственным, что-то безнадежно устарело (как, например, книги Трифонова с их осторожным развенчанием большевистской утопии), что-то обнаружило себя как всего лишь конъюнктура того времени, только с антисоветским знаком.

У меня пропал всякий интерес к творчеству и фигуре Оскара Рабина после того, как он под конец жизни признался, что рисовал из картины к в картину водку, бараки и газету “Правда” только потому, что это хорошо покупалось на Западе, а продажи его картин иностранцам шли по согласованию с КГБ. Никак больше не отозвалась душа на картины Эрика Булатова, Ильи Кабакова и других советских авангардистов, которые я видел в двухтысячные на какой-то выставке. Некогда голодные и гонимые идеалисты, жертвы советской цензуры, они уехали на Запад, там сильно разбогатели, зажили прекрасной жизнью, но стали неинтересны как художники.

Легендарные спектакли в постановке Юрия Любимова, которые можно увидеть на Ютубе, поражают сегодня слабой, почти дилетанской актерской игрой, включая самого Высоцкого, и режиссурой на уровне заводского драмкружка. Читанный мною еще в 1973 году и потрясший меня “Архипелаг Гулаг”, нанесший смертельный удар советской идеологии и соответственно всему советскому тоталитарному строю, сегодня практически нечитабелен. Он никак не может считаться серьезным научным историческим трудом. Но и его демократический, моральный, пафос тоже уже не столь очевиден как прежде после того, как вернувшийся из изгнания в Россию Солженицын занял великодержавно-монархическую позицию и был назначен Путиным на роль классика.

Пытался я перечитать как бы пророческую книгу Амальрика “Просуществует ли СССР до 1984 года”, но вскоре бросил ввиду очевидной ошибочности ее прогноза: нынешняя Россия все больше приобретает черты прежнего Советского Союза и все явственнее превращается в сильного геополитического игрока, в чем-то даже более искусного, чем СССР.

КАК Я ХОДИЛ НА ФИЛЬМ ЛОЗНИЦЫ, ИЛИ ЗАПИСКИ КИНОБРЮЗГИ

В кино я хожу редко. От силы раза четыре-пять в году. Там стало нечего смотреть. Современные фильмы вызывают у меня такое же отторжение, если не сказать отвращение, как и все современное искусство, современный спорт и все современные медии. Но в это воскресенье я, заглушив в себе нигилизм, решил во что бы то ни стало побывать в кинотеатре и посмотреть какую-нибудь только что вышедшую в прокат картину - частично чтобы разнообразить свой досуг, частично чтобы иметь хотя бы общее представление о том, что и как сейчас снимают. Оставалось только определиться, что смотреть и где.
В наш век ответы на все вопросы ищутся первым делом в интернете. Я зашел на сайт, где перечислены все девяносто берлинских кинотеатров и все десятки идущих в них фильмов.
Детские и немецкие, составлявшие, видимо, в соответствии с государственным предписанием едва ли не большую часть репертуара, я отбросил сразу. Немцы умеют делать хорошие автомобили, станки, cосиски, пиво, но не кино - во всяком случае, если судить по фильмам последнего времени. Оно у них тяжеловесно, прямолинейно, неврастенично, часто слащаво-сентиментально, с плоским юмором, играется неинтересными актерами, среди которых нет звезд мирового класса, и, поскольку в отличие от американского финансируется в основном из государственных источников, то весьма осторожно и однообразно в выборе тем. Сидящие во всевозможных комиссиях (на трех уровнях - земельном, федеральном и ЕС) кинематографические чиновники боятся любых политических скандалов, чреватые им лично осложнениями по службе, и выделяют деньги лишь на те проекты, которые соответствует требованиям политкорректности и правильного (в понимании стран ЕС) освещения истории. Впрочем, немецкие фильмы рассчитаны прежде всего на внутренний рынок и, насколько могу судить по своим знакомым немцам-обывателям, в основном им нравятся.
Вслед за детскими и немецкими мною были забракованы ввиду их нулевой смысловой и информативной ценности фильмы сугубо развлекательных жанров: фэнтэзи, блокбастеры, триллеры, мелодрамы, мюзиклы, хоррор, байопики, сиквелы, приквелы, косплеи, римейки, спортивные драмы, натужные комедии про каких-то простофиль и прочие, в основном голливудские, ремесленно-коммерческие поделки. Эта поставленная на поток киномакулатура эпохи глобализации изначально производилась для мирового рынка по неким глобальным стандартам и ориентировалась одинаково как на самого массового зрителя на Западе, так и на миллиарды китайцев, индийцев и прочее не слишком образованное население так называемых развивающихся стран. Какие-то из этих картин сопровождал инсценированный рекламными фирмами всемирный ажиотаж, они бесконечно упоминались в медиях и активно обсуждались в социальных сетях, как если бы это было некое эпохальное событие, но шитый белыми нитками “промоушен” и маркетинг вызывает у меня только обратную реакцию.
В сократившемся до всего лишь нескольких названий списке оставалось так называемое “кино не для всех” - как бы качественные фильмы, которые обычно идут в самых маленьких залах мультиплексов мест на сорок или в небольших кинотеатриках, посещаемых преимущественно интеллигентной публикой. Собственно, оно-то меня и интересовало. Это были всё призеры каких-то кинофестивалей, некоторые из них производства экзотических в кинематографическом отношении стран, вроде Кореи, Финляндии или Аргентины, но уже одно чтение аннотаций с кратким изложением сюжетов отбивало всякое желание их смотреть. “Фильм о бездомных женщинах, которые с помощью социальных работников пытаются вернуться в общество”. “Фильм о самовлюбленной, но опустившейся архитекторше, которая после двадцатилетней творческой паузы берется за проект в Антарктиде”. “Фильм о сложных отношениях матери и сына, между которыми во время концерта наступает окончательный разрыв”.
Мой зрительский опыт учит, что за очень редким исключением такие фильмы можно смотреть - а можно и не смотреть. Все равно уже спустя несколько дней они настолько выветриваются из памяти, что не помнишь не только их название и содержание, а вообще, смотрел ли ты их. Впрочем, говорю только про себя и вполне допускаю, что большинство, которое я отнюдь не собираюсь переубеждать, думает иначе.
Я ни в коей мере не считаю себя знатоком кино, а свое мнение авторитетным. Я далеко не всегда понимаю тонкости сюжетов, скрытые смыслы, аллегории, отсылки к другим фильмам, реминисценции и прочие приемы авторского кино. Но в то же время я считаю себя свободным зрителем, который вправе воспринимать фильм так, как он отзывается в его душе. Я с трудом высиживаю на серьезных и как бы даже острых фильмах, если они посвящены ходким ныне гомосексуально-лесбийским, феминистским, расовым, религиозным, этническим, экологическим и прочим узким политизированным темам, поднимаемым в западных медиях и обсуждаемым культурологами в контексте “современного дискурса”. Я могу вникнуть в их содержание, оценить их гражданский и гуманистический пафос, но не могу испытать потрясение, если не верю в искренность и компетентность их авторов или никак не идентифицирую себя ни с их персонажами, ни с изображенными в них ситуациями, ни с поставленными в них проблемами.
Казалось бы, если говорить об идентичности, мне должны быть ближе всего современные российские фильмы, но их-то я не могу смотреть их в принципе. У них патологичная природа - как и у самой российской действительности, продуктом которой они являются. Российское кино - это либо оргии насилия и секса, либо топорные жизнеутверждающие комедии, либо патриотическая пропаганда, либо наоборот - ужасы российской истории и апокалипсическая картина текущей жизни. Соответственно из фильма в фильм - шаблонные, неестественно экзальтированные образы спившихся интеллигентов, злобных “совков”, воинов-афганцев, бандитов, маньяков-садистов, коррумпированных мэров, олигархов, бомжей, полицейских, советской богемы, царей, монахов, опричников, красноармейцев-белогвардейцев, содержанок с Рублевки, дворян-аристократов и проч., и все это выдержано в эпигонской глянцево-компьютерной стилистике а-ля-Голливуд. И за всем - насквозь мафиозная система кинопроизводства, в которой гуляют шальные миллионы долларов и тоже все смешалось в одну кучу: продюсеры международного уровня, коррумпированные чиновники минкульта, берущие взятки за государственное финансирование, режиссеры-казнокрады, назначающие себе заоблачные гонорары, с которых они покупают себе имения в Тоскане и Провансе, ничтожные актеры, у которых один съемочный день (в глубоко убыточных фильмах) стоит столько, сколько обычный российский гражданин зарабатывает за пятнадцать лет. А еще тут имеются частные спонсоры и инвесторы из криминального мира, отмывающие через кино деньги или пытающиеся таким способом войти в престижную среду творческой интеллигенции, возможно, добыть роль для своих жен, детей, любовниц. Отсюда и дух, и качество российского кино. Хотя, как и в случае с немецким, его тоже с удовольствием смотрят миллионы.
Выбор фильма, который мне хотелось бы посмотреть, осложнялся еще одной неожиданной проблемой, на сей раз технического свойства. Чуть ли не большинство иностранных фильмов в берлинской киноафише имело пометку OmU, расшифровывающуюся как “Originalfassung mit Untertiteln”, то есть “оригинальная версия с субтитрами” вместо привычного дубляжа. Не помню, чтобы такое бывало раньше, по крайней мере в таком количестве. Теперь, видимо, на дубляже решили экономить. Дубляж - вещь затратная и очень трудоемкая. Это настоящее искусство, требующее не только выразительного актерского исполнения, но и литературного перевода высшего качества, поскольку речь со всеми ее лексическими нюансами - это одна из важнейших характеристик персонажа. Субтитрылишены этого свойства в принципе . Они состоят из предельно коротких простых фраз, передающих лишь суть сказанного. Возможно, переход с дубляжа на субтитры объясняется вовсе не экономией, а желанием зрителей слышать оригинальные голоса актеров, но за исключением особых случаев я отказываюсь смотреть кино в таком варианте. Помимо всего прочего ,чтобы погрузиться в атмосферу фильма, я должен видеть перед собой полный экран с его передними, задними и боковыми планами, а не концентрироваться все время на нижней его части, торопясь прочесть появляющиеся там на несколько мгновений строчки.
Я уже был готов отказаться от затеи идти в кинотеатр, как вдруг мой взгляд обнаружил фильм, идеально отвечавший моим запросам. Он был тоже OmU, но языком оригинала был в данном случае родной мне русский, так что я мог не обращать внимания на немецкие субтитры. Сделанный на немецкой киностудии документальный фильм под названием “Tag des Sieges” - “День победы” - рассказывал о том, как в наши дни, конкретно в 2017 году, русские в Берлине празднуют 9-ое мая. В качестве объекта съемки автор фильма Сергей Лозница выбрал полуофициальные торжества в Трептов-парке, где на площади в девять гектаров расположен сооруженный в 1949 году в соответствующей сталинской эстетике и сохраняемый нынешними властями ФРГ гигантский мемориал в честь победы СССР над нацистской Германией, включающий в себя воинские захоронения и всемирно известный монумент советского воина-освободителя работы Вучетича.



О Лознице я был наслышан в общих чертах, но толком ничего о нем не знал и прежде не видел ни одной его картины. Мне стало интересно, кто он такой и что пишут в интернете о “Дне победе”.
Из “Википедии” я выяснил, что Лозница то ли украинец, то ли белорус, в восьмидесятые годы жил в Киеве, работал обычным советским инженером, в девяностые переселился в Москву, выучился там во ВГИКе на кинорежиссера, а теперь проживает со своей семьей в Германии то ли как политический эмигрант, то ли по еврейской, то ли по рабочей визе, при этом снимает фильмы на русском и в основном о России и все антисоветско-антипутинской направленности. Начинал Лозница с игрового кино в жанре хоррора, потом переключился на документалистику.
Самое примечательное в творчестве Лозницы - это поистине феноменальное количество наград, которых по всему миру удостаиваются его фильмы и которым могли бы позавидовать Феллини, Антониони и Висконти, вместе взятые. Кинофестивали в Каннах, Тель-Авиве, Карловых Варах, Таллине, Берлине, Москве, Торонто, Ереване, Лодзи и т.д. - везде на Лозницу сыпятся, словно из рога изобилия, “золотые абрикосы”, “серебряные голуби”, “белые ” слоны”, “ники”, “лавровые ветви” и прочие призы то за лучший сценарий, то за лучшую режиссуру, то за особый взгляд, то еще за что-то. Вот и “День победы”, премьера которого состоялась в 2018 году не где-нибудь, а на Берлинале, втором по значимости мировом кинофестивале после Канн, сразу получил немецкую премию “Дух кино”(“Filmgeist”-Preis). В обосновании жюри сказано: “Фильм Сергея Лозницы является в равной степени впечатляющим документом как действительности, так и искусства. Ненавязчиво и вне идеологических схем он внушает средствами кино любовь к человечеству вообще и к отдельному человеку в частности, любовь к миру, напоминая при этом, что в основе этих чувств лежат честность и правдивость.”
Очередной шедевр Лозницы вызвал фурор и среди российских кинокритиков. Антон Долин, главный российский киноэксперт и он же главный редактор журнала “Искусство кино”, посвятил “Дню победы” подробную рецензию на сайте ведущего российского интеллектуального издания “Медуза”. “Фильмы этого режиссера — своеобразные «машины желаний», - писал Долин в несколько витиеватой манере. - “Они предлагают зрителю сформировать свою интерпретацию, предлагая чрезвычайно сильные образы в качестве модели для сборки. «День победы» в этом отношении показателен.”
Другой известный журналист и тоже рафинированный эстет Дмитрий Волчек сделал на радио “Свобода” обстоятельную интервью с Лозницей, в котором оба, отталкиваясь от фильма, рассуждали на политические, этические и эстетические темы, включая искусство ацтеков и использование барельефов в качестве “интермиссии”.
На сайте телеканала “Настоящее время”, принадлежащем тому же радио “Свобода”, Виктория Белопольская, програмный директор авторитетного “Артдокфеста”, тоже представила фильм как крупное событие в мировой кинодокументалистике: “Перед нами причудливо-комический пример "коммеморативной практики" – коллективного и публичного переживания исторической памяти.”
“День победы” был показан в Сахаровском центре в Москве, после чего состоялось его обсуждение с участием экспертов и публики. Записанное на видео мероприятие было выложено в ютуб. Выступавший на подиуме философ, член “Комитета гражданских инициатив” Александр Рубцов, часто приглашаемый в передачи на радио “Свобода” для участия в интеллектуальных дискуссиях, признался, что фильм “просто потряс” его своим “погружением в толпу”. Другая выступавшая на подуиме режиссер-документалист Елена Демидова провела параллель между “Одним днем Ивана Денисовича” Солженицына и картиной Лозницы, отметив при этом силу художественного решения, а именно то, что фильм снят на средних и общих планах, иначе была бы заметна “конкретная воля режиссера”.
Предвкушая знакомство со столь значительным произведением, снискавшим похвалы авторитетнейших интеллектуалов, я отправился смотреть фильм прославленного мастера.


В Берлине “День победы” шел в одном-единственном кинотеатре под названием “Крокодил” на единственном сеансе в день. Крошечный, едва заметный кинотеатрик располагался далеко от центра города, на почти безлюдной улице в первом этаже безликого пятиэтажного жилого дома. Российских фильмов практически не бывает в немецком прокате - “Крокодил” осваивает эту никем не занятую нишу. Контингент его зрителей состоит в основном из русских эмигрантов и немцев-русофилов.



Я слегка опаздываю, вхожу в кинотеатр, когда фильм уже начался. В обшарпанном фойе покупаю билет у девушки, которая является одновременно кассиром, билетершей, буфетчицей, уборщицей и киномехаником. Прохожу в зал. Привыкаю к темноте. На экране с красными флагами, хоругвями и военными песнями движется пестро одетая толпа, в которой выделяются казаки в папахах и малиновых рубахах, женщины в русских сарафанах, дети в красноармейской форме военного времени, бандитского вида “качки” с георгиевскими ленточками. У людей в толпе характерные русские, точнее советские, лица. Такие обычно бывают у провинциалов, не-москвичей. Оглядываюсь. В зале, рассчитанном мест на пятьдесят-шестьдесят, сидят три фигуры: одна поближе к экрану, вторая в средине зала, третья у выхода. Перед экраном подобие сцены: маленький рояль, барабанная установка.



В “Крокодиле” не только показывают фильмы, но и устраивают вечера, преимущественно на русские темы. Посмотрев несколько минут фильма, решаю сходить в туалет. Над писсуаром надпись фломастером по-русски: “Только здесь!!! можно пить водку и смотреть на крокодила!”.



Возвращаюсь в зал, погружаюсь в действие фильма. Через какое-то время зритель, сидящий в середине зала, уходит. Я бы тоже ушел, но, борясь со скукой, остаюсь ради главной для меня интриги фильма - финальных титров, в которых названы те, кто приложил руку к сотворению этой смеси халтуры и дилетантства, создающей впечатление значительности исключительно за счет эпичности темы.
Смею уверить, что такой фильм, как “День победы”, мог бы сделать любой, у кого есть сколько-нибудь пригодная камера плюс минимальный опыт видеосъемки и компьютерного видеомонтажа - ну и конечно, бюджет в сто тысяч или больше евро, выделенный немецким Medienboard Berlin-Brandenburg, государственной организацией, аналогом российского Фонда кино. Сама съемка не связана ни с какими особыми усилиями, затратами и рисками. Надо просто прийти на разрешенное властями мероприятие в столичном парке, снимать там все подряд, а потом смонтировать как бог на душу положит ленту продолжительностью в полтора часа, использовав в озвучании несколько синхронов, а в качестве музыки - песни на празднике. Фильм обходится без авторского текста. Зрителю предлагается самому делать выводы из набора кадров, что сильно упрощает работу автора, но лишает фильм внятного смысла. Драматургии, сюжета, развития, ритма в фильме тоже нет. На протяжении полутора часов зритель наблюдает в хронологической последовательности праздничную толпу, начиная с того момента, как люди стекаются на территорию мемориала, и кончая тем, как, помитинговав, поплясав, попев советские военные песни и помокнув под дождем, они расходятся.
С операторской точки зрения фильм снят весьма скверно. Я не говорю про множество неудачных ракурсов: там в объектив встряла чья-то голова, тут вместо лица виден затылок, там у оратора на трибуне лицо закрывает стойка микрофона и т. д. Это еще можно списать на трудности съемки в толпе. Проблема в холоде, отстраненности, с которой зафиксировано происходящее. Подозреваю, что операторы молодой мексиканец Диего Гарсиа и столь же молодой поляк Джесси Мацух едва ли понимают по-русски и потому снимали просто неких существ, концентрируясь на их внешнем виде и движениях, но не на том, что они говорят и не на их внутреннем мире. В такой же манере они бы снимали какое-нибудь африканское племя. Скорее всего они и о России, ее истории, имеют самое смутное представление, и значение для русских победы СССР (во всей ее фатальной противоречивости) над нацистской Германией для них такая же абстракция, как и сами русские.
У фильма русский режиссер, русские продюсеры, но и между ними и их персонажами географическая, политическая, идейная, какая-угодно пропасть. Те, о ком сделан фильм, застряли в советском прошлом. Те, кто делал фильм, обосновались в Европе, по-европейски мыслят, по-европейски делают бизнес, смыслят в европейской конъюнктуре. Одним из трех продюсеров наряду с Лозницей и неким Андреем Михайловым является Кирилл Красовский, человек с характерной карьерой: родился в начале восьмидесятых в СССР, учился в Минском лингвистическом университете, в двадцать два года переехал в Германию, получил там кинообразование и основал в Берлине собственную продюсерскую фирму “Фактура фильм”, специализирующуюся на выпуске всяческого “зрива”. Монтировал фильм литовец Даниэлюс Коканаускис, выросший и сформировавшийся уже в условиях независимой Литвы, где СССР (и рикошетом - Россия) имеет имидж страны-оккупанта, мало чем отличающейся от нацистской Германии. Их глазами зритель и видит русское девятое мая в Берлине.
В фильме Лозницы людей нет - есть человеческая масса. Среди нее камера выискивает наиболее колоритные типажи. Вот байкеры из “Ночных волков”, непонятно как пробравшиеся в Берлин, несмотря на отказ в шенгенских визах. Вот молодой, очевидно пропутински настроенный чечен кадыровского толка, несколько комично отплясывающий лезгинку под русскую мелодию. Вот делегация сепаратистов из пророссийского Донбасса, воюющего против прозападной Украины. Вот еще какие-то мужчины и женщины с портретами Сталина. Кто они в глазах автора фильма? Живая иллюстрация российской политики и российского общества? Советская орда, которая никогда не интегрируется в демократическую Европу и потому всегда будет представлять для нее угрозу? Или же напротив просто люди, празднующие на свой лад окончание самой страшной из всех войн и желающие только мира, о чем некоторые из них прямо и говорят? Дай ответ, Лозница! Нет ответа. Лозница обходится без авторского комментария.
В фильме русские замкнуты в пространство сталинского мемориала, показываемого невыносимо долгими, псевдомногозначительными планами - других видов города нет. Стоит ли это понимать как метафору того, что нынешняя путинская Россия и эстетически, и духовно все более явно соединяется со сталинской эпохой?
Единственный драматургический прием фильма - это перебивка хроники торжества стоп-кадрами, на которых крупно показаны барельефы, украшающие памятники мемориала. На барельефах - вытесанные на мраморе фигуры советских людей, участников той войны: воинов-героев, тружеников тыла, павших и живых, оплакивающих павших. Что они означают в фильме? То, что зрителю взбредет в голову, то и обозначают.
Фильм заканчивается на примирительной ноте известной песней Окуджавы “Бери шинель, пошли домой”.
В финальных титрах в разделе “Благодарим за помощь” с удивлением обнаруживаю фамилии Антона Долина и Дмитрия Волчека. Они тоже участвовали в создании фильма? В чем состояла их помощь? В том, чтобы потом пиарить его “по своим каналам”?
Ну и что в итоге?
Немцы из жюри, как уже было сказано, увидели в фильме документ любви к человеку.
Русские (интеллигентные зрители из демократического лагеря) в Сахаровском центре, воздав должное смелости и честности режиссера, увидели прямо противоположное: отталкивающий портрет собственного народа, который везде одинаков - что на выезде в Берлине, что дома в России - и который уже ничто не исправит.
А что увидел я?
Я увидел лишенный мысли и души идеологический продукт, сделанный за немецкие деньги и на западный рынок, нужный культурной бюрократии, фестивалям, критикам и прочей киношной и околокиношной публике, но совершенно не нужный лично мне, не давший мне ничего. Конечно, пиши я рецензию для "Медузы", "Сноба" и прочей их прессы, я бы тоже растекся мыслию по древу и понаписал много чего умного, да еще с чувством, и про концепт, и про контекст, и про дискурс, но я пишу это для себя, как свободный человек, и потому высказываю не то, что нужно им, а то, что думаю сам.
Пока я писал этот текст, я узнал, что Лозница выдал еще три фильма на такие же монументальные темы: про музей Освенцима в наши дни, про сталинские показательные процессы тридцатых годов и про похороны Сталина. Два последних, насколько я понял, состоят практически полностью из хроники тех лет - в чем заслуга режиссера, кроме обычного монтажа и очевидного пафоса, я не понял.
Нет, в следующий раз я пойду в кино еще не скоро.
Нынешнее кино - мертво.